— Я завтра улетаю утром.
Жду, что он скажет что-то, мол не уезжай, скучаю и хочу тебя увидеть, а он все так же сухо:
— Куда?
— На отдых, с отчимом, — говорю как бы извиняясь, будто бы что-то плохое запретное, и слышу его вздох, а потом:
— Ну... мое мнение же никто не спрашивает, да?
Я вижу свое отражение в зеркале, свое напуганное лицо и улыбаюсь себе:
— Да... — мои слова почти растворяются в шуме воды, — Я должна.
— Тогда в добрый путь, что-то еще, я тороплюсь.
Тоска и мысли о том, что ему на меня все равно вновь нахлынули с удвоенной силой.
— Тебе наплевать да?
— Слушай, что ты хочешь услышать? Ты же сказала, что мое мнение не значительно.
Не знаю что сказать ему, злость и обида прорывается, все эти дни, когда от него никаких новостей, только привет-спокойной ночи и все эти сомнения и подозрения душат меня: «Пока тогда».
Выключаю воду и выбегаю из ванной комнаты, падаю на кровать. Набираю и отсылаю: «Наверное, лучше нам закончить отношения, не хочу всего этого». Отправляю. Злость все еще вибрирует во мне. Встаю и прохожусь по комнате. Экран вздрагивает. Читаю: «Раз ты так хочешь».
Ночью я долго ворочаюсь, не могу найти покой. Мысли скачут, перебивая друг друга, в голове образы: Владимир, отчим, та девушка... Кто она? Зачем она здесь была? А отчим? Почему, зачем, куда? А вдруг он меня вывезет и оставит там где-то? Блин, да кто знает? И что теперь с Владимиром, всё? Он просто с легкостью так решил разорвать отношения? Точнее, я решила, а он согласился? Мой взгляд хаотично скользит по потолку, стены, кажется, сжимаются, и я чувствую, как на меня движется паника.
***
Мы выходим из дома на свежий обжигающий холодом воздух. Мои шаги звучат гулко, будто отскакивают от асфальта, а холодный ветер пробирается сквозь пальто, касаясь кожи ледяными пальцами. Чемоданы несут мужчины, незнакомцы в официальных костюмах. Отчим, идет впереди, в руках по телефону, он смотрит в них поочередно. Сестра и брат следуют прямо за ним, чуть отстав, болтают о чем-то своём, но их голоса звучат как приглушенный фон, как шорох листьев под ногами.
Я иду позади, думаю о Владимире и о том, что делаю со своей жизнью, и к чему всё это? Придерживаюсь ли я своей цели или просто плыву по течению, которое уносит меня прочь в какую-то мутную и глубокую бездну?
Я чувствую запах сырого бетона и бензина, у ворот нас встречает привычный утренний шум улицы: редкие машины лениво протекают мимо, звонко щёлкают каблуки прохожих. Но всё это не позволяет отвлечься мне от моей боли в сердце, которое я то и дело будто беру на руки и укачиваю, дабы хоть на секунду мне стало немного легче. Но это, видимо, так не работает и чем дольше я жалею себя, тем больнее мне становится. Отчим останавливается у машины, нажимает на кнопку ключа, и та открывается с коротким писком.
И тут я слышу глухие, как удары молота по глине, разрывающие воздух звуки. Сердце замирает на секунду, и кажется, будто мир вокруг застыл, как во всех этих дурацких фильмах. Времени будто бы не существует, и я наблюдаю за всем происходящим, словно сквозь мутное стекло, не в силах пошевелиться, тело не двигается, и кажется я будто ору уже себе, пригнись, но стою как вкопанная. Тишина, словно кто-то выкрутил громкость, оставляя только жуткое эхо выстрелов. Отчим падает. Резко и неестественно, словно тряпичная театральная кукла, у которой внезапно оборвались все нити. На припорошенном снегом асфальте расползается яркое темно-красое пятно, и оно становится всё больше и больше, и кажется, что очень скоро оно доберется и до меня. В воздух примешивается тяжёлый запах железа, бензина, газа — всё это сбивается в невообразимую, тошнотворную смесь, от которой подкашиваются ноги. И вот я уже сажусь на четвереньки.
И тут будто нажали кнопку и я все слышу.
Сестра кричит, её голос уже хрипит. Брат стоит, будто парализованный, его глаза расширены, а рот открыт в немом крике. Всё происходящее кажется нереальным, и я даже думаю, что стоит немного поднапрячься и снова можно будет проснуться у себя на кровати.
Слышен звук тормозов, скрип шин по асфальту, крики, несколько человек подбегают к нам, и я вижу, как отчима пытаются поднять, но его тело остаётся неподвижным. Кто-то поднимает меня.
Время снова начинает течь, но всё ещё кажется, будто движется медленно, как будто воздух стал плотнее и все движения приходится делать с куда большим усилием. Отчим уже лежит на носилках, его лицо покрыто белой маской кислородного баллона, но его глаза всё так же открыты и пусты, как стеклянные бусины у игрушки.