— Как вы думаете, мог ли Владимир быть заинтересован в случившемся?
— Что? Нет! Он бы не стал устраивать ничего подобного. Он уже начал другое дело… — восклицаю я, едва удерживая голос от того, чтобы не сорваться на крик. Мои руки начинают дрожать.
— Вы знаете, что у него довольно крупный долг перед банком? — полицейский продолжает, его слова звучат так, будто он пытается пробиться через мою защиту.
— Я… нет, не знала, — произношу я, чувствуя, как в груди сердце безумно клокочет. Это правда? Неужели Владимир мог скрывать от меня что-то такое важное?
— Вам не кажется, что он мог сделать вас соучастником? Вы обсуждали какие-то дела отчима с ним? — полицейский нажимает на слова.
Я молчу несколько мгновений, стараясь привести в порядок свои мысли, которые сейчас похожи на запутанные клубки нитей. Глубоко вздыхаю, прежде чем ответить:
— Нет, я так не думаю, — говорю я твёрдо, хоть и чувствую, что мой голос предательски дрожит. — Я не знала о его долгах, и он ничего такого не упоминал.
— Так вы говорили о делах?
— Да… но…
Полицейские переглядываются, их лица остаются серьёзными и даже строгими. Они записывают мои слова, но кажется, что что-то всё же их не удовлетворяет. Любая ошибка, малейший намёк на сомнение в моих словах — и они могут повернуть ситуацию против меня.
— Вы расскажете, что именно вы обсуждали? Он мог знать, что вы уезжаете утром?
Ужас накатывает на меня. Нет, этого не может быть.
— Он… да, я ему сказала.
— Как думаете, как сильно на него повлияло то, что он потерял ресторан?
Я кладу голову на руки, чувствуя дикую усталость. Страшные мысли змеями сворачиваются вокруг меня и не дают дышать.
— Простите, мне нужно воды.
Говорю я, чувствуя, как в глазах рождаются слезы. Нет, он не мог, конечно не мог, он не стал бы подвергать меня такому, но что если?
11.
Я сижу на кровати рядом с мамой, её фигура кажется ещё более хрупкой на фоне простых белых стен, которые будто бы давят своей пустотой и стерильностью. Комната маленькая, почти тесная, нет картин, только белые пустые стены. На полу лежит простой черный ковёр, и простая минималистичная черная мебель. Мама листает фотоальбом, её движения медленные, словно каждое усилие даётся ей с трудом. Надо бы с врачом проконсультироваться, она очень плохо выглядит. А я? Усталость и боль в теле пронизывает каждую клеточку.
Мы сидим в комнате под тиканье часов. Но время здесь будто остановилось. Ангелина сидит на стуле напротив меня, её взгляд настороженный, и я чувствую, как её глаза пристально изучают моё лицо, пытаясь выведать скрытое и сокровенное. Сестра выглядит уставшей, даже измождённой. Свет от окна падает на лицо, отчего оно кажется ещё более бледным.
— Как ты думаешь, кто на него напал? — наконец, тихо спрашивает Ангелина, её голос едва слышен. Я смотрю на неё, потом на маму, которая будто не обращает внимания на нас.
— Не знаю, — отвечаю я шёпотом,
Телефон снова звонит, и я вздрагиваю от резкой вибрации. Это Владимир. Он звонил уже несколько раз, но я не отвечала. Ангелина хмурится, заметив это, её взгляд становится ещё более проницательным, почти обвиняющим:
— Вы же ездили все время куда-то.
— Да, Ангелина, мы ездили по работе, но меня ни во что не посвящали , — говорю, стараясь звучать спокойно.
— Куда, зачем? — её голос становится резче И громче, в нём появляется нотка нетерпения.
— Он общался с хозяевами ресторанов, у них какие-то договорённости… — отвечаю я,
— Какие? — её голос все громче, я испуганно смотрю на маму, но она продолжает листать фотографии, будто ничего не слыша.
— Что за допрос? Думаешь, меня посвящали в их дела? — огрызаюсь я, скидывая очередной звонок я
— Ну хоть что-то ты должна знать, а вдруг они придут сюда? — её голос становится тише, почти шепотом, и я слышу в нём тень мольбы.
Она встаёт, подходя ближе, и я чувствую, как её близость давит на меня. Мне становится тяжело дышать. Я смотрю в её глаза и вижу там отражение своего страха и сомнений. Телефон снова звонит, и я знаю, что это Владимир. Я чувствую, как кровь начинает быстрее течь по венам, а сердце бьётся с бешеной силой. Не выдерживая этого давления, я встаю и подхожу к окну, пытаясь нащупать хоть какое-то спасение в желтом свете уличных огней.
— Я ничего не знаю, — говорю я тихо, но мой голос звучит непрочно, как будто я и сама не верю в свои слова. — Всё, что я делала, это выполняла его поручения. Я не вникала в суть.