Ангелина ещё некоторое время смотрит на меня, я чувствую этот взгляд спиной.
— Ладно, — тихо говорит Ангелина, её голос звучит холодно и отчуждённо. — Как скажешь.
Она выходит, остаюсь в комнате с мамой, её лицо по-прежнему спокойное, словно она не слышала нашего разговора. Её глаза закрыты, ей сейчас, наверное, лучше, чем мне.
Я смотрю на экран телефона, имя Владимира снова мигает, как сигнал тревоги, нажимаю на кнопку, принимая вызов.
— Привет, я звонил, — говорит Владимир беспокойно.
— Да, я видела, была занята.
— Со мной пообщались полицейские, — Я слышу в его тоне что-то новое, чего раньше не замечала. И эта новизна пугает меня.
— Да, понятно. Ожидаемо, — отвечаю буднично.
— Где вы? — спрашивает он меня. Зачем? Почему сейчас?
— Я… я не могу… Не могу сказать, — слова даются мне с невероятным трудом.
— А… ну ладно, — его ответ разочарованный, голос опускается, становится почти безразличным. — А как отчим?
Этот вопрос — как новый удар.
— Прости, я не могу говорить, — резко произношу. Я нажимаю на кнопку сброса вызова, не дождавшись его ответа. Телефон в моей руке кажется тяжёлым, как камень. Вибрация повторяется. Смотрю на экран, и там снова его имя. Имя, которое раньше вызывало у меня улыбку и счастье, а сейчас — только растерянность и тревогу.
Я не отвечаю, просто смотрю на экран, не зная, что делать. И тут я слышу звонок в дверь, от которого вздрагиваю.
11.2 Надо узнать
Ангелина открывает дверь. в прихожую заходят двое полицейских — те самые, которые приходили раньше. За ними следует невысокая женщина в пальто и с огромной сумкой в руках.
— Добрый день. Нам нужно провести ещё один допрос.
Женщина кивает и представляется помощницей, которая будет заботиться о маме.
— Пожалуйста, — полицейский указывает на дверь, и я чувствую, как напряжение нарастает. Я захожу в комнату к маме и прислоняюсь к стене, наблюдая, как мама, цепляясь за руку женщины, медленно встаёт. Её ноги дрожат, как у маленького ребенка, который только учится ходить. Каждый шаг даётся с усилием, словно каждая клеточка её тела сопротивляется движению. И мучения гипертрофированно отображаются на ее лице.
Я смотрю, как они медленно продвигаются к ванной, слышу, как вода с шумом бьет о стенки раковины. Мама тихо вздыхает, и этот звук кажется громче, чем весь шум в комнате. Даже простые движения, обычные шаги — всё это для неё словно подъем на гору, к которой она никак не может привыкнуть. И кто, или что заставило её так ослабеть? Этот вопрос звучит в моей голове, как эхо, которое не находит ответа. Кто во всем виноват? Я лично уже запуталась.
Яростный шум фена раздается за дверью, я вздрагиваю, укладываю голову, которая стала невозможно тяжелой.
Владимир липнет в мыслях, как пчелиный воск к пальцам — теплый, мягкий, обволакивающий, но оставляющий следы, от которых трудно избавиться. Его слова, его прикосновения — все это казалось настоящим, но теперь я чувствую, что под этим теплом скрывалось что-то тягучее и вязкое. Его внимание всегда казалось таким искренним, как солнечные лучи, но что, если это был лишь свет, преломленный через мутное стекло?
Входит полицейский.
Слышу, как дверь ванной открывается, и из неё выходит мама. Её лицо — свежее, но всё ещё мало похожее на лицо человека, скорее на восковую куклу. Она все еще опирается на руку женщины, но лицо спокойно и расслабленно.
Полицейский, стоящий рядом со мной, приветливо улыбается маме, смотрит на нее, как на маленького ребенка, и поворачивается ко мне: «Пожалуйста, выйдете».
Я выхожу на кухню, Ангелина расставляет продукты с покрытого светло-серой скатертью стола. В холодильник отправляются блестящие словно пластик фрукты, пупырчатые авокадо. Убирает белый пакет с мукой, оставляя на столе тонкую белую пыль. Ангелина наклоняется над столом, пытаясь открыть одну из банок с огурцами, но её пальцы дрожат, и крышка не поддаётся.
— Давай помогу, — говорю я, подходя ближе. Банка открывается с громким щелчком, и я чувствую запах укропа и уксуса, резкий и кислый, он разносится по всей комнате и Ангелина морщится и вздрагивает, поднося руку ко рту, подскакивает к раковине — сгибается.
— Что с тобой? Тошнит? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как волну льда по телу. Ангелина молчит, тяжело и громко дыша.
— Ангелина?