— И чего ты тут заппираешься?
— Ничего.
Мы ложимся, каждая на своей кровати, я слышу как она вертится во сне и слышу, как она напряженно и тяжело дышит. А я будто бы не могу заставить свой мозг правильно работать, мои мысли подходят к страшному и опасному знанию, но обходят его стороной словно, насекомые оббегающие капли воды.
***
— Что ты делала в участке? — наконец спрашивает она, её голос звучит обжигающе холодно. Мы едем в такси, и я чувствую, как между нами повисает напряжение, плотное и тяжёлое.
— Отвечала на вопросы, — говорю я тихо, стараясь не встречаться с её взглядом. — О Владимире, знаю ли я о нем что-то и его делах с отчимом.
— И что ты им сказала? — её голос настойчив, почти обвиняющий.
Я отвожу взгляд, разглядываю свои руки, словно они могут дать мне ответ на этот вопрос. Чувствую себя на допросе, не хочу и не буду ничего говорить.
И тогда я решаюсь. Я задаю тот вопрос, который меня гложет с того самого момента, как я вошла в дом.
— А чем таким занимается отчим? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без дрожи. — О чём вы говорили с мамой?
На мгновение мне показалось, что она даже не услышала меня. Её глаза мгновенно меняются, словно я коснулась чего-то запретного, открыла дверь, за которой что-то такое ужасающее, о чем она даже слышать не хочет. Она отводит взгляд, чуть сжимает губы, и я замечаю, как побелели костяшки ее пальцев.
— Это не твоё дело, — отрезает она наконец, голос её становится жёстким, как холодное лезвие. — Не лезь туда, куда тебя не просят.
Моя сестра, уставившись в окно, как будто что-то пытается разглядеть в сером тумане. Я наблюдаю за её профилем, за напряжёнными линиями скул, которые превращают её в во взрослую изнеможденную женщину.
— Но я имею право знать,— настаиваю я, хотя внутри всё дрожит. Мне надо знать, что происходит. Почему вы ведете себя так странно? Почему шепчитесь? Это ведь и меня тоже касается!
Она поворачивается ко мне, и я вижу в её глазах не злость, а какую-то глубинную, изнуряющую усталость.
— Если ты не знаешь, то лучше и не знай, так будет проще, — бросает она с горечью, что я чувствую, как холод пробегает по спине и сжался под ребрами, как будто ледяной нож проскользил по коже. — Поверь мне, Алиса, тебе не нужно в это вмешиваться.
Моя сестра поворачивается к водителю:
— Остановите.
Машина резко тормозит у обочины.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я, пытаясь схватить ее за руку, но она уже открывает дверь и выходит на улицу. Я слышу, как она шепчет что-то вроде "мне нужно пройтись", и дверь с мягким хлопком закрывается.
***
Я сижу на жёстком пластиковом стуле в этом бесконечно длинном больничном коридоре, где время словно замедлилось и растворилось в равнодушной тишине. Свет из ламп слишком яркий, мертвенно-белый, отражается в старом, потертом линолеуме, заливая пространство ослепительной пустотой.
Стараюсь дышать ровно, но дыхание прерывисто и тяжело. В голове мысли метаются, как испуганные летучие мыши, натыкаясь на невидимые стены.
Взгляд мой впивается в закрытые двери реанимации, за которыми он лежит, неподвижный, скрытый от моих глаз. Может быть, он связан с чем-то большим и опасным? С мафией, например. А почему нет? Все эти странные договора, люди, которых я не знаю и о которых ничего не слышала раньше… Что они все значат? Что он делал с Владимиром, в чём состояли их «сделки»? Я пытаюсь сложить эти кусочки мозаики вместе, но они не складываются, каждый из них — словно кусок чужой картины, не совпадающий с остальными. Но если он правда… Если он действительно был в чём-то замешан, то в чëм? Контрабанда? Отмывание денег?
Слышу, как тихо скрипит дверь, шёпот шагов, и сердце моё колотится быстрее, в такт этим звукам. Ожидание, эта тянущаяся, вязкая, липкая тишина, в которой я чувствую себя заключённой в стеклянный пузырь, невыносимо. Хочется вскочить, что-то сделать, спросить, закричать, но я сижу, тихо, словно бы замершая в капкане собственных мыслей, наблюдая, как реальность вокруг меня кажется всё более чуждой и далёкой.
Наконец, из-за двери появляется врач — высокий, с напряжённо прямой осанкой, словно его спину удерживает незримая струна. Его лицо белое, как мел, черты застывшие, как будто выточенные из холодного мрамора, и на нем ни намёка на жизнь, ни тени человеческой симпатии. Врач подходит ближе, и его взгляд холоден, непроницаем, словно стекло, через которое невозможно заглянуть внутрь.