Совсем не обязательно, что это по поводу отчима.
— Кто к Николаю Юрьевичу? — спрашивает он с деликатной ноткой в голосе.
Я подхожу.
— Ему сейчас нельзя видеть посетителей, — добавляет он. — Но я могу вас уверить, что мы делаем всё возможное. — Он в реанимации. Состояние стабильно тяжёлое. Ничего не нужно приносить, всё уже есть.
Врач стоит секунду и кивнув уходит.
***
Ресторан в пустоте утреннего часа напоминает забытый уголок застывшего мира, в котором всё замерло, ожидая первого движения. Свет проникает сквозь большие окна, ложится длинными тенями на пол, словно пробираясь через заброшенные рощи. На некоторых столиках еще лежат неубранные приборы, в воздухе ощущается едва уловимый аромат свежеобжаренного кофе, тёплый и сладковатый, я вижу его — Евгений Семёнович идет мне на встречу, на нем большая кожаная куртка.
— Что привело тебя сюда? — его голос звучит манерно, чуть насмешливо, будто он заранее знает ответ на свой вопрос и ему просто нравится играть со мной.
— Я хотела узнать о делах отчима, — мои слова, простые и прямые, кажутся такими наивными и нелепыми. — Вы ведь знаете что-то.
На его губах появляется тонкая усмешка, будто лёгкий штрих художника, мягко изогнул уголки губ.
— Алиса, моя дорогая, — тянет он, и каждый звук его голоса растекается, как патока по стакану, — неужели ты думаешь, что я стану делиться с тобой всеми своими знаниями?
— Пожалуйста…
В моём "пожалуйста" слышится дрожь, которую я не могу контролировать.
— Мне нужно знать, — почти шепчу, борясь с нарастающим чувством беспомощности, почему никто ничего не делает так, как я хочу?
Его плечи лениво поднимаются в равнодушном пожимании, словно моя мольба — никак его не трогает, он хмыкает, как старый кот.
— Знаешь, — произносит он с такой же ленивой усмешкой, — лучше не совать свой маленький носик туда, где его могут схватить. — Его глаза вспыхивают холодным светом.
— Но это касается моей семьи, — я настаиваю, чувствуя, как из моего горла вырываются слова, больше похожие на крик, чем на просьбу. — Это важно.
Он вдруг замолкает, взгляд его становится жёстче, словно затвердевший лёд покрывает его лицо. Губы сжимаются в тонкую черту.
— Скажу тебе одно, маленькая Алиса, — его голос переходит в шипение, и он подступает ко мне так близко, что я ощущаю запах его одеколона, густого и тяжелого. — Есть вещи, которые лучше оставить в покое. Иначе… можешь пожалеть. Это, пожалуй, все.
С этими словами он вдруг резко отворачивается и выходит, оставляя меня посреди зала одну, не считая гостей и официантки. Я стою, пытаясь понять, что делать дальше, чувствуя, как тревога разрастается внутри.
***
Дом встречает меня гулкой, мрачной тишиной, будто впитанной в каждую щель, в каждую пору старых стен.
Я тихо подхожу к открытой двери комнаты матери, прильнув к косяку. Мать сидит в полутьме, её фигура еле различима. Она раскачивается на старом, скрипучем стуле, вперёд и назад, вперёд и назад. В каждом движении её тела чувствуется что-то невыносимо болезненное, нечто, что разрывает меня.
Я делаю шаг вперёд, пытаюсь остановить ее, но она отталкивает, бормочет себе что-то под нос.
— Мама… — шепчу я, стараясь говорить спокойно.
Она все сильнее и сильнее качается, затем останавливается, хватает меня за руку.
— Де-е-е-мон… — тянет она, — Он выпил всю кровь… Всю…кровь.
Слова резонируют внутри меня, будто кто-то провёл ногтем по струне, и этот звук теперь вибрирует в моей голове. Я не могу понять, о ком она говорит.
— Мама, что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, осторожно подвигаясь ближе, чтобы видеть ее лицо как можно отчетливее.
Но вместо ответа её лицо перекашивает ярость. Крик вырывается из её горла, пронзительный и страшный.
— Уходи! — визжит она, лицо её искажено яростью, страшной и неуправляемой. — Убирайся! Демон… демон… всю кровь!
Я отшатываюсь, пятясь назад. Она кидается на меня снова, её пальцы впиваются в мои плечи, и я чувствую их остро, болезненно, как когти, вонзающиеся в плоть.
Я вылетаю из комнаты, захлопываю дверь за собой, и забегаю в комнату, запираюсь.
Кто этот демон, о котором она говорила? Владимир? Или отчим? Или кто-то ещё? Я не знаю, не могу понять. Мои мысли разбиты, и все внутри перепутано и, возможно, я так ничего никогда не узнаю.
12. 1 Собирая осколки…
Я иду домой, и на этот раз шаги мои быстрые и неслышные. Вокруг — вечерняя темнота, приглушённый свет фонарей, мерцающий на обледенелом асфальте. Я слышу собственное дыхание — прерывистое, напряжённое, — и пытаюсь подавить в себе этот панический страх, который обрушивается, словно холодный порыв ветра, пронизывающий до костей. Совсем недавно, несколько дней назад, вот здесь, я впервые услышала выстрелы.