— Что вы здесь делаете? — наконец спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал серьезно и спокойно.
Он улыбается, но улыбка его кажется скорее гримасой. Он не спешит отвечать, его пальцы барабанят по крышке старого деревянного стола.
— Это я у вас хотел спросить? — наконец проговаривает он, словно смакуя каждое слово, — у вас есть что может оказаться полезным? — Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю назад — корю себя за это.
— У меня ничего нет, — пытаюсь возразить я, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. — Я просто ищу ответы.
— Ответы, говорите… — его голос становится ещё ниже, почти шёпотом. — А что именно вы надеетесь узнать?
Я прикусываю губу, не знаю, стоит ли мне доверять ему, стоит ли рассказывать о своих находках, о дневнике или о ноутбуке. Мой разум пытается найти выход, пытается просчитать все варианты. Его глаза не отпускают меня, словно пытаясь проникнуть в мои мысли.
— Я не знаю, что произошло с моей сестрой и с отчимом, — выдавливаю я наконец. — Я хочу понять… Я хочу знать, что скрывается за этим всем.
Полицейский выпрямляется, его лицо становится более серьёзным, почти суровым.
— Лучше оставить эту работу нам, — говорит он медленно, почти нежно. — Ну а некоторые вещи, возможно, вам лучше не знать. Как вы видите, нервная система у вас в роду не очень крепкая.
Я хочу возразить ему — но не нахожу нужных слов, ищу их как в дырявом кармане, но нахожу только пыль междометий. Полицейский уже разворачивается, направляется к двери, но останавливается на пороге, словно бы напоследок бросает:
— Придётся задать вам ещё несколько вопросов позже.
Комната, теперь пустая, кажется более тёмной и зловещей. Свет из окна медленно ползёт по полу, наталкиваясь на разрозненные книги, которые лежат, будто кто-то бросил их в ярости. На одной из страниц осталась засохшая капля чая — небольшой след чьей-то прежней жизни. Я подхожу к столу, и его поверхность кажется пустой до болезненности. Всё исчезло: фотографии, письма, документы — все те мелочи, что обычно наполняют пространство значением и могут содержать ответы на беспорядочные вопросы.
Открываю ящик стола. Внутри ничего нет, только — пыль и сожранные шредером обрывки бумаги, которые не несут никакого смысла — сломанные карандаши, куча ручек, обломки сигарет и смятые пачки.Закрываю ящик, открываю следующий. Опять пустота, ещё более глухая, чем в предыдущем. И в другом и в еще одном — том, что лежит на полу.
Я открываю шкафы, каждую полку, — пустые, на которых лишь тонкий слой пыли и следы предметов — которых уже нет. На книжных полках пусто — подхожу к книжному развалу беру наугад одну из книг — тёмный переплет, пожелтевшие страницы. Листаю, но все это просто книга, никаких там подчеркиваний и шифров — обыскать каждую книгу?
Внимание привлекает стул у окна. На его спинке — старая кофта. Смотрю на неё с каким-то странным чувством, пытаясь вспомнить, когда я её видела здесь в последний раз. Шторы слегка качаются от сквозняка, легкий ветерок шевелит их края, и это движение вызывает какое-то неловкое, щемящее чувство. Понимаю, что ничего не найти, что я действительно заигралась и быть тут просто бесполезно. Всё убрано, стерто. Остается только вычищенная пустота из пыли и мусора. Я иду к выходу из комнаты.
Я слышу какой-то странный звук — то ли смех, то ли кашель и оборачиваюсь. Но ничего-никого. Торопливо к выходу — прочь отсюда, прочь, пока страх еще позволяет передвигать ноги.
Я выхожу из дома, чувствуя, как холодный воздух проникает под пальто своими тонкими маленькими пальчиками, и почти сразу замечаю неясное движение в отражении оконной витрины. И вдали вижу какого-то человека, он кажется смотрит на меня сквозь густую снежную стену. Спина мгновенно покрывается ледяным потом. Я вызываю такси в приложении, а сама иду, оглядываюсь и человек кажется идет за мной. Я шагаю быстрее, и шаги преследователя тоже, словно мое собственное эхо.
Я звоню на номер таксиста:
— Алло, да, я знаете сейчас иду вам на встречу, не смогу вас ждать на том месте, а вот —- вижу вас остановитесь.
Я почти бегу, смотрю назад — темная фигура тоже, я сажусь на заднее сиденье, закрываю дверь.
— Быстрее, пожалуйста!
— Конечно. — спокойствие таксиста бьет по моим ушам. Город проносится за окнами, мерцающие огни фонарей растворяются в зимнем тумане, и я достаю дневник. Картинки словно живые — они будто тянутся ко мне со страниц, их линии ломкие и жестокие, прорезанные как будто лезвием по поверхности. Женщины на рисунках изломаны в неестественных позах, их тела выгнуты, как сломанные куклы. Глаза без зрачков, рты искривлены, будто ножом вырезанны и замерли в немых криках, руки и ноги связаны. Их гениталии изображены грубыми, резкими линиями, словно художник, одержимый какой-то зловещей манией, пытался выплеснуть на бумагу всю свою ненависть и страх. Вижу кресты, изувеченные части тел, кровь, будто растекшуюся по листу. Мёртвые лица смотрят на меня пустыми глазницами, их тела то лежат, то висят в воздухе, подвешенные разным способом к невидимому потолку. И тут на одном из рисунков проступает мужской профиль. Черты лица грубые, нарисованные как бы наспех, но слишком хорошо знакомые мне. Густые брови, жесткие складки вокруг рта… Эти глаза — это точно отчим. Сходство изумительное — ей удалось передать основные линии его лица и снова женщины — вокруг него живые и мертвые, умирающие.