Я чувствую, как меня подступает тошнота. Кажется, что змея, свернувшаяся в моем животе, вот-вот вырвется наружу через гортань и губы.
— Деньги на карте нет, — говорит таксист, и я резко оборачиваюсь к нему.
— Что? — мой голос звучит хрипло.
— Деньги, девушка. Оплатить нечем, — повторяет он, и его голос звучит раздражённо.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как щеки начинают гореть. Сердце колотится, как барабан в голове, стучит в висках. Я пытаюсь войти в свой личный кабинет на телефоне, но результат я предсказала заранее — ничего. Ноль. Пустота. Как и всегда. А вот карта привязанная к кабинету отчима почему-то пуста и сделать с этим я ничего не могу. Я не знаю, как объяснить это таксисту, который уже с подозрением смотрит на меня.
Руки дрожат, пальцы еле слушаются, когда я начинаю оформлять кредитную карту. Таксист ждет, смотрит на меня и я чувствую его раздражение кожей.
— Быстрее, девушка, у меня время не бесконечное, — бурчит он, барабаня пальцами по рулю. Я делаю последний шаг — привязываю карту к приложению такси.
— Сейчас, одну минуту, — пробую сказать как можно быстрее. Деньги списываются, и я наконец могу выйти из машины. Ноги едва держат меня, и я чувствую, как колени предательски подкашиваются. Но вот я на улице, я дома.
Я наконец вхожу в квартиру и слышу, как сестра выходит навстречу.
— Папа вышел из реанимации, — говорит она сухо, её лицо кажется странно отрешённым.
— Он звонил, — добавляет сестра. — Сказал, что скоро вернётся.
Вернётся? Что теперь будет? Картинки из дневника не дают мне покоя, я вижу их перед глазами, даже когда закрываю их. Что, если всё это как-то связано? Только с чем именно? Он что какой-то гребанный маньяк?
Сестра смотрит на меня, её взгляд кажется пустым. Она не скажет мне больше ничего. И снова эта тишина, она давит на уши, она обволакивает меня, погружая в какой-то вязкий, липкий страх, от которого не избавиться, куда бы я ни пошла.
Я направляюсь в комнату и решаю снова посмотреть документы.
— Где же они? — шепчу я, замирая на месте. Документы, которые ещё совсем недавно были здесь, исчезли, как будто их никогда и не существовало. Руки у меня дрожат, словно от холода, хотя в комнате становится всё душнее.
Я оборачиваюсь к сестре, которая стоит в дверях и смотрит на меня обжигающе ледяным взглядом, и голос мой рвётся наружу прежде, чем я успеваю его сдержать:
— Ангелина, где документы? Я точно помню, что они были здесь!
Она пожимает плечами, взгляд её остаётся отстранённым, как будто я говорю на чужом ей языке.
— Какие документы? — отвечает она, её голос звучит равнодушно, холодно, как ледяной ветер, пронизывающий насквозь. — Я ничего не видела.
Опускаюсь на стул, не знаю— верить ли ей. Чувствую, как что-то в животе сжимается, словно кто-то схватил и держит, не давая дышать. Смотрю на её лицо, пытаясь понять, скрывает ли она что-то, но её глаза — пусты. Нет в них ни страха, ни растерянности, только холодная отрешённость.
— Но они были здесь, я точно помню... — повторяю я, уже тише, словно говоря самой себе, и осознаю, что сестры больше нет в комнате.
12.3
В квартире становится невозможно находиться, будто стены сжимаются, давят на меня со всех сторон, и мне нужно выйти, чтобы найти хоть какое-то пространство для дыхания.
Я иду по улице, стараясь сосредоточиться на темных силуэтах деревьев и тусклом свете фонарей, который пробивается сквозь зимний туман. Вечерний город, погружённый в ночную тишину, кажется мрачным и безжизненным, словно сцена из старого фильма, где все цвета вырваны несовершенной монохромной пленкой.
Снег под ногами хрустит, каждый шаг создает лёгкий, но непрерывный шум — и еще какой-то звук сзади будто бы эхом повторяет мои шаги. Я снова чувствую, что что-то тянется за мной, словно невидимая рука касается моего плеча, но стоит мне обернуться, как я вижу только пустоту.