Слим долго молча смотрел на нее. Иногда он жалел, что она совсем как марионетка. Теперь, когда он сделал с ней все, что его извращенный ум смог вообразить, ее наркотическое оцепенение начало Слима раздражать. Он хотел бы, чтобы она хоть немного сопротивлялась, чтобы она боролась с ним, и тогда он смог бы отточить на ней свое искусство жестокости.
– Тебе не нравится? – спросил он, воззрившись на нее. – Стоит уйму денег, между прочим. Ну скажи хоть что-нибудь, не сиди как чертова кукла! Скажи хоть что-то!
Мисс Блэндиш вздрогнула. Она встала, подошла к кровати, легла и закрыла лицо руками.
Слим смотрел на картину. Внезапно он возненавидел ее.
– Это стоило сотню баксов, – зло сказал он. – Думаешь, меня волнует? Если не нравится, скажи! Я могу купить что-нибудь другое. – Вдруг он принялся полосовать холст ножом, грязно ругаясь. – Теперь она тебе не достанется! – закричал он, швыряя испорченную картину через всю комнату. – Я слишком добр к тебе. Ты хочешь страдать! Те, кто не страдал, ничего не ценят. – Он встал и подошел к ней. – Ты меня слышишь? Ты должна страдать!
Мисс Блэндиш лежала неподвижно, глаза ее были закрыты. Она казалась мертвой.
Слим склонился над ней и пощекотал ее горло кончиком ножа.
– Я мог бы тебя убить, слышишь? Я мог бы тебя убить.
Она открыла глаза и посмотрела на него. На белой коже появилось пятнышко крови там, где ее оцарапал нож. Ему было тошно от вида ее расширенных зрачков. Он отодвинулся. Она не принадлежала ему, до сих пор он себя обманывал. Она ничто – мертвое тело. Он подумал о Ма и Доке. Это они виноваты. Он поиграл ножом. Испортили ему удовольствие. Они превратили его прекрасную мечту в безжизненный кошмар.
Бормоча себе под нос, он ушел в гостиную и включил телевизор. Через несколько секунд он уже сосредоточенно пялился на то, как на экране страстно обнимаются мужчина и женщина.
Среди посетителей, потоком устремившихся в холл клуба, был низенький, крепкого сложения человек в смокинге не совсем по размеру.
Эдди, слоняясь у гардероба, с подозрением разглядывал его. Эдди решил, что он похож на копа, и, едва тот вошел в ресторан, подошел к швейцару, дородному вышибале по фамилии Макрей.
– Это что за птица? На копа смахивает.
– Он тут уже бывал. Его привел мистер Уильямс. Мистер Уильямс сказал, чтоб его впускали, даже если он придет один.
Гарри Уильямс был одним из богатейших клиентов клуба. Все равно Эдди решил, что лучше поговорить с Ма.
Он нашел ее в кабинете, – как обычно, она была загружена бумажной работой.
– В чем дело? Я занята.
– Да там явился парень, похожий на копа, – сказал Эдди. – Записался как Джей Дойл. Мак говорит, что он тут бывал прежде как гость Уильямса.
– Не говори мне, скажи парням, – нетерпеливо отозвалась она. – Что ж ты такой беспомощный? Ты знаешь, что делать. Убедись, что он не попадет в игорную или наверх.
Эдди поспешил обратно в ресторан. Он вошел, когда руководитель ансамбля представлял первый номер кабаре. Эдди заметил, что Дойл одиноко сидит в темном углу. Флинна видно не было, и Эдди решил проследить за Дойлом сам.
– Почтеннейшая публика, – сказал конферансье, – это момент, которого вы все ждали. Мисс Анна Борг вновь представит вам один из своих знаменитых – говорят, даже печально знаменитых – страстных танцев. Поаплодируем мисс Борг!
Когда начались хлопки, барабанщик забил дробь и свет выключился. Белый прожектор высветил центр танцплощадки. Из темноты появилась Анна.
Эдди усмехнулся. Не зря он все же выбрал Анну! Столько намучился он с ней! Ухаживал за ней, наводя красоту, помогал разработать выступление, но теперь усилия окупались. Даже Ма признала, что Анна стала главной звездой клуба.
Анна скользнула в круг света. На ней было золотое платье из ламе с длинной молнией спереди. Ансамбль заиграл популярную песню «Не могу не любить его». Анна пела громко и уверенно. Продолжая петь, она медленно расстегивала молнию, потом вдруг шагнула – и бросила платье стоявшему наготове мальчику-прислужнику, который расплылся в улыбке, подмигнул и скрылся в темноте.
Одетая теперь лишь в белый бюстгальтер и штанишки, она продолжала петь. Пение не заботило посетителей – они пожирали глазами изгибы ее тела.
В конце первого припева она сбросила бюстгальтер, в конце второго – штанишки и, оставшись в одних трусиках танга, начала кружить между столами, а прожектор метался за ней.
«Горячая штучка», – подумал Эдди, глядя, как она кланяется и посылает воздушные поцелуи, закончив песню. Посетители ее обожали. Она снова оделась, и свет зажегся.
Эдди покосился туда, где сидел Дойл, – и напрягся: тот под покровом темноты исчез.