- Правильно делаешь, – так же задумчиво ответил он.
На мои вопросы он отвечал категорическим молчанием, поэтому для меня так и осталась загадкой, что же его так озадачило.
Фотографии начали «проявляться», правда, не все. На тех снимках, где люди веселились, для него почти никого не было. Для меня же это оказалось откровением, что притворство в людях настолько сильно оседает, что даже во время веселья многие «фальшивят».
Зато почти все общие фотографии заполнились людьми.
Кроме нашей школьной. На этом снимке Никита видел, от силы, человек пять. Но во всяком случаи, это было лучше, чем ничего.
Когда нам надоедало исправлять его «зрение», то мы повсеместно развлекались, занимались глупостями и просто лентяйничали вместе. Мы оба учились в музыкальной школе, он давно, я недавно, поэтому вместе могли легко играть на одном пианино или петь на два голоса. Вкусы наши во многом совпадали, поэтому мы всегда могли найти компромисс в выборе фильма, кафе, книги или просто занятия.
Единственное, чем мы не занимались, так это физической близостью.
Даже поцелуи у нас были только в щёчку.
Всё-таки Никита неизменно оставался интеллигентным и робким мальчиком.
Но это было не самое страшное. Нас с ним тревожил «последний звонок», который мчался на нас со скоростью космической ракеты. Мы решили, что это будет окончательной точкой, когда он должен приобрести нормальное «зрение». Ведь дальше были экзамены и институт. А в институте мы не сможем быть постоянно вместе.
Нужно было действовать!
- Танька, - сказал он мне накануне девятого мая, - давай концерт на городской площади будет для меня экзаменом. Я там должен буду увидеть всех: выступающих, отдыхающих, молодых, старых, пьяных, трезвых. Всех, всех, всех!
- Неплохо придумано, давай.
Придумать одно, а вот сделать…
Мне пришлось целых пять дней просматривать фильмы, передачи и издания, где заведомо была неправда.
Благо таких пруд пруди.
Единственное, чего я не трогал, это Библию. На всякий случай.
В школе я вслушивался и всматривался во все углы, где могли бы быть люди. Удивительно, но когда у меня появился такой стимул как выдуманный экзамен, «зрение» улучшилось в несколько раз.
Стоило мне увидеть, как вещи движутся или появляются сами по себе, я сразу концентрировал своё внимание в ту сторону, с мыслями, что меня сейчас обманывают.
Стало получаться!
У тарелок в школьной столовой появились едоки. Классы начинали наполнять ученики, сидящие за партами. В коридорах перемены стали разительно отличаться от уроков шумом, разговорами, смехом и слезами.
Мир начал оживать, как бутон цветка, как почка на дереве. В мой мир неудержимым авитаминозом влетела весна. Мои улицы жадно вдыхали людской гам, мои магазины пульсировали столпотворением шагов, мой дом проваливался в бездонную глубину событий телевиденья и радио.
Я пока не мог увидеть всех и каждого.
Родители пока не появлялись.
Некоторые учителя не стояли у доски, а мел летал сам по себе.
Очереди в магазинах зияли откровенными брешами. Но мир обретал прежние черты с уверенностью математической прогрессии.
При этом я не терял способность налету схватывать, где тот или иной человек говорит неправду или делает то, чего не хочет.
Стоило мне расслабиться, отпустив самоконтроль, и тут же в человеческой речи начинали возникать неожиданные паузы.
Я чувствовал себя «сверхчеловеком», стоило мне надеть розовые очки и выбежать на улицу, как я становился чем-то вроде определителя истины!
Я становился нормальным и привыкал к этому.
Я сохранял прежние способности и привыкал к этому.
Каждый день я отчитывался перед Таней. Как моя девушка она радовалась каждому моему успеху, а как верный «поводырь» критиковала за ошибки и неудачи.
К восьмому мая я был готов увидеть толпу. Оставался ещё один день, и можно было отдохнуть перед «экзаменом». У меня наконец-то появилась уверенность, что моё зрение справится с этим испытанием.
У меня получится.