И тут тоскливое существование Волчека и Лиса, за полтора месяца поездки не добившихся ничего, ни-че-го-шень-ки, и уже ни на что в этом мрачном Смирновске не рассчитывавших, озарилось небесным светом. Ибо язык у Евгения Степановича Грызевого оказался без костей, без упрека и, кажется, без конца. Прекрасный этот язык достигал первой пуговицы двубортного пиджака, переливался алым сквозь перламутр, сгибался и разгибался ловкой змейкой, тугим колечком скручивался и жгутом завивался то вправо, то влево, и Лис с Волчеком сидели, оцепеневшие от такой идеальной, такой удивительной красоты, и Волчек тихонько встал из-за стола и подошел, завороженный, к гордо стоящему по стойке смирно, закатившему очи и руки прижавшему к бокам Грызевому, чей язык продолжал извиваться и бушевать, очаровывать взор и радовать сердце, и потрогал этот язык, и даже осторожно просунул палец в услужливо сложенное колечко, а потом посмотрел свой палец на свет, и палец его поблескивал в мягких лучах смирновского солнца, как царский скипетр.
Глава 45
«ну что
я согласилась, да
мы сошлись с Гауди на том, что никакой жесткой ставки
а просто я в конце месяца подаю ему список отработанных часов на честном слове и он мне платит по двадцать пять в час
что, по моим прикидкам, будет давать к моей зарплате плюс в восемьсот азов примерно
а спать я буду в мечтах, я полагаю
но зато мы с тобой, кажется, окажемся какими-то неприлично просто богатыми людьми
свински богатыми
я начинаю думать, если честно, что нам надо будет хорошо посчитать деньги
и, может быть, если тут получится хорошо вложить то, что ты привезешь, то через год или полтора мы сможем первого ребеночка живородить
не пугайся, я просто, ну, думаю об этом и предлагаю тебе подумать
когда ты приедешь, мы посчитаем
мне кажется, что есть шансы
думаю на эту тему со вчера
думаю о том, что если бы не было, предположим, вопроса денег, а был только вопрос выбора, то я бы хотела носить ребенка
от начала до конца
не навещать вомб каждый день, а реально в животе носить
я побоялась тебе это сказать по комму
потому что я знаю, какой ты ипохондрик
ты немедленно представишь себе, что я захлебнусь рвотой в период токсикоза или умру родами
но я, понимаешь, как-то совершенно не нервничаю
я не знаю
мне кажется, что все истории про опасности живорождения – это в большой мере пиар последних пятидесяти лет со стороны вомбинговых компаний
потому что я же еще как-то появилась на свет?
кстати
мама говорит, что очень боялась и хотела вомбинг
но тридцать лет назад, ты же понимаешь
живорожать было дешево, вомбинг дорого
в каком году исключили живорождение из мед. страховок?
Аяла рожала, когда мне было двенадцать лет
это значит, что в сорок втором, условно говоря, за живорождение уже платили из своего кармана
они, между прочим, продали тогда квартиру, чтобы рожать
и купили только через пять лет, а пять лет платили долги
так-то
но зато Данька посмотри какой красавец
но наш все равно будет лучше
особенно если я рожу его сама
как бог велел, а не чтобы его из вомба вынимали, а мы за окошком слезами обливались от волнения
будешь меня за руку держать
читала вчера что-то по теме
отцы от волнения укакивались, когда за руку держали
потому что тужились
а надо тужиться
если захочешь, я тебе потом расскажу
это какая-то магия
ты живешь, он в тебе живет
потом ты его выпускаешь
это сказочно как-то
словом, пообещай, что подумаешь
я не умру при родах
честное слово
особенно если ты меня будешь за руку держать
тем более что деньги, может, будут
если правильно вкладывать особенно
я начала проверять для тебя потихоньку
звонила Рокки, он сказал, что сам подробно тебе отпишет
но в двух словах – они там занимаются разработкой таких специальных искусственных тканей
в смысле, тканей тела
которые могут растворять пищу и лекарства, как у некоторых растений и животных бывает
это для тех, кто не может есть: повреждения гортани или пищевода, или просто когда нужно быстрое усваивание, словом, куча применений
вживляют в живот, прикрывают специальным пластиком, потом поднимаешь пластик, кладешь на эту кожу или что оно там конфетку – ррраз! – и нету
они уже ткань, собственно, сделали
такая липкая коричневая гадость, говорят
но с ней беда пока, там еще много доработок
потому что она пока что разъедает все абсолютно
пальцем случайно дотронься – пальца нет
ну, то есть они ищут технологию, там долгая история, Рокки напишет тебе
потому что пока что это какой-то фильм ужасов
обнял жену – а она как рассосется…
не смешно, я знаю, прости
еще приезжал Ади, и я спросила его про этих ребят с искусственными бионами
ну что
он говорит, что они хороши и все такое, но акции могут оказаться не очень стабильны
объяснил, что они, конечно, делают технологию, которой тысяча применений, и вообще изменим жизнь к лучшему, но сама фирма почему-то зациклена на работе для ванили и Голливуда
типа, симулирование эмоций
в этом реально большие деньги, но и проблемы большие
в частности, проблема в том, что до совершенства далеко
то есть искусственный бион (с искусственно, вернее, сгенерированной записью) воспринимается по сравнению с нормальным, как анимашка по сравнению с фильмом
Ади говорит, что ими, конечно, интересуются всякие
в частности, он назвал какую-то студию, что-то-миике, старую, японскую
они еще до того снимали, как Китай купил Японию
и именно анимацию делали
ну, ты представляешь себе
вот они вроде прикололись под мультяшный look делать с помощью этих своих ненастоящих бионов мультяшный feel
если будет контракт – акции этих ребят долетят до небес
а если не будет – то ничего не понятно
поговорим с ним, когда ты приедешь
вот так
вот такие дела
словом
я сижу тут с десятью, нет, двенадцатью, нет, сорока пятью томами сочинений Гауди
даже если все концептуальное бай-бай, то все равно остается аз страниц
это он мне рассказал, кстати, откуда слово аз
я не знала
это с Великой инфляции
с тридцатых годов
тогда минимальной купюрой какие-то месяц или три был, буквально, биллион долларов
и эта купюра тоже каждый день менялась в цене
и народ ее называл «Average Zillion»
вот такой себе AZ
ты умный, ты, наверное, знал
а я совершенно офигела
так вот, у меня тут аз страниц чтения
а сейчас полчетвертого утра
а завтра мне на работу
поэтому главное скажу коротко:
ДОРОГОЙ ЛИС!
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.
Остался месяц».
Глава 46
У меня, конечно, не клаустрофобия: я просто не выношу закрытых пространств. Нет, серьезно, это же вполне разные вещи; у меня не начинается потоотделение, сердце не колотится, поджилки не дрожат, не учащается дыхание; я просто сижу в захлопнувшейся библиотеке и чувствую себя, как мышь в клетке, и мне очень, очень, очень, очень, очень плохо – а в остальном все ничего. Самое неприятное – Лиза вернется в лучшем случае через полчаса; хотя нет, самое-самое неприятное – это то, что за стенкой время от времени происходит какой-то подпольный стук, и я не понимаю, откуда он берется, но каждый раз сердце оказывается у меня где-то в заднем проходе. Мыши в клетке лучше, на самом деле: мышь в клетке свежим воздухом дышит, а Йонг Гросс в библиотеке сидит при закрытых окнах, не отпереть.
И не надо никаких, пожалуйста, апокалиптических сценариев (между прочим, ощутимо хочется в туалет): что с Лизой что-нибудь стряслось, а Бо с Яшкой решили не возвращаться из Лос-Анджелеса и заночевать там, а Лиза все-таки вернулась, но в библиотеку заглядывать не стала, а у библиотеки, выяснится, звуконепроницаемая обшивка и вообще… – это не такая уж безумная версия, может, Бо специально ее строил звукоизолированной, чтобы читать не мешали, а пользуются библиотекой примерно раз в неделю, а на пятнадцати квадратных метрах он задохнется в собственных испражнениях раньше, чем умрет от жажды и голода, и выбор, кстати, получается крайне неаппетитным, и вот мы имеем целый список вещей, о которых надо немедленно перестать думать. О чем-нибудь приятном надо думать, пока сидишь тут, как будущий узник Освенцима на железнодорожном перегоне, – запертый вагон, холодный поезд, картофельные очистки; господи, как они выживали, те, кто выживал? Сто двадцать лет прошло – а все еще помнят, в Израиле каждый год день траура, да и вне Израиля еврейские общины weep and cry и никому забыть не дают. А что забыть? Все, кто хоть что-нибудь знает про Холокост, знают в основном из древнего «Списка Шиндлера» (кто его смотрел вообще из молодых и отупелых? а Бениньи кто смотрел? а «Портье»? Впрочем, «Портье» – там много секса-крови, может, и смотрят еще где-то иногда) и из десятиминутного скандального «Страсти Шиндлера», – кто был автор? Кажется, Долороса. Сколько их тогда делали таких, какая была бешеная мода – на заре бионной эры брали старый классический фильм и делали под какие-нибудь сцены бион (называлось – «подсет»), чтобы получалось – на экране-то видно одно, а на бионе-то совсем другая подоплека проступает. Первым был великий Раушенбах, «Глубокая глотка-2: вся правда», в который под весь классический вижуал был подложен бион как бы Линды Лавлейс, но только по биону-то было ясно, что она постоянно борется с тошнотой и за весь фильм ни разу не кончает. Потом бывали поярче проекты и побледнее, поконцептуальнее и совсем от балды – 20 000 000 азов на бионный подсет «Титаника»! – а Долороса взял сцену из «Шиндлера», где нацист бьет девочку-еврейку и не то насилует, не то нет – не помню уже точно, – и у девочки, по версии Долороса – нет, нет, не Долороса это делал, а Эйдельман, в Израиле же делали, да, – так вот, и у девочки, по версии Эйдельмана, от возбуждения просто подгибаются колени, невероятной красоты S,amp;M, и он так никогда и не сказал, кто актриса была, с которой писали бион. Так ему за эту десятиминутку местные же израильские ребятки спалили дом. Вот и весь Холокост. И это при том, что Израиль снимает как минимум по сету в год, – а смотреть невозможно, потому что все такое ванильное, такое плоское, такое однозначное, такое понятное, такое… тьфу. Я не еврей, но даже мне обидно: ну, чисто как проект, хотели бы действительно заставить смотреть – снимали бы реальную человеческую трагедию, там же люди были, люди – а люди всегда люди, и, значит, есть же что снимать. Можно было бы сделать фильм без этого традиционного антуража – гестапо, пытки, газовые камеры, колючие проволоки, можно было бы сделать фильм о людях, настоящий человеческий фильм, происходящий в каком-то неочевидном пространстве, то есть вполне угадывающемся, но непрозрачном, незамыленном, скажем, тоже в концлагере, да, но в каких-нибудь служебных помещениях, например – ну, кухня для офицеров? О, кухня – это да, это красота нечеловеческая именно по контрасту; ну вот, можно кухня, и там, скажем, работает женщина из евреек, из заключенных, конечно, немолодая, вернее, ну, выглядит она немолодой, бог знает, сколько ей, и зрителю должно быть непонятно, но выглядит на все сорок, вот, работает на кухне, и, скажем, это вообще особая перипетия – голод и кухня, все такое, ну вот, но важно не это, не хочется между заключенными чтобы все, хочется немного выше уровнем, между двумя, типа, мирами, власти и смерти, и заключенных, – ну, скажем, у нее, конечно, не роман с тюремщиком… ну, наоборот, может, тюремщик ее принуждает, такой омаж «Портье», но осторожный, ну, словом, вот, она не только работает на кухне, она живет в специальном помещении, настоящая комната, не барак, он ей устроил, вот. И ее жизнь зависит от него, а она его ненавидит, да, и тут – ну, не хочется их запирать вдвоем, это очень плоско как-то, о! – и тут он, типа, приходит, ну, приезжают новые узники, и он, типа, приходит и приводит в ту же комнату молодую девушку – совершенно потрясающую, такую всю… скажем, вроде Молье или даже Слободан, Слободан еще и такого семитского все-таки вида, насколько я могу судить, но это не важно, – так вот, и он приводит другую женщину, и он с двумя с ними, и оставляет молодую тоже там жить. И эти две – ну, такой ад, потому что, типа, жизнь каждой из них от него зависит, они понимают, и старшая в ужасе, что теперь ее конец пришел, но она же не может, у нее не просто материнское чувство к этой – они же обе еврейки, обе узницы, все это; ну, и они уживаются, несколько сцен делается жутких, как он с ними двумя, а младшая все-таки девственница, и старшая ее заранее учит и утешает – девочка! о! младшая еще совсем девочка! двенадцать пускай; ну вот… нет, четырнадцать, четырнадцать, потому что я хочу вот как – и в какой-то момент младшая понимает, что она в этого влюблена! Ну то есть еврейская виктимность, женская субмиссивность и еще вот это разрывающее – что, с одной стороны, он тюремщик, деспот, насильник, сука, а с другой – ну, он же ей жизнь спасает, в столовой работают, защищает от других, все такое, и она такую вот любовь-ненависть… и когда старшая понимает, а она вдруг понимает, да, так вот, и когда понимает, то она ее чуть не убивает, орет и говорит, что лучше смерть, и что та блядь, и все, а та ей говорит: да? а сама? – и старшая должна что-то такое… замолчать? не знаю, ладно, потом, потом… а в конце, в конце пусть младшая поймет, что у нее всего один выбор: либо в печь, либо, как старшая, всю жизнь себя презирать за то, что жива осталась… нет, не так… не так… она понимает, что можно еще: стать не как те, которых сожгли, не как та, вторая, а как эсэсовец, да, вот. Потому что единственный способ не быть жертвой – это быть палачом. Потому что либо ты унтерменш, либо сверхчеловек. И тогда она… да, она старшую убивает! Просто. На месте. Не знаю пока чем. Убивает. Не из ревности, не чтобы устранить соперницу, не из ненависти, не из страха, а чтобы доказать, что она такая же, как немцы. И это должно быть показано как такое ритуальное убийство, как у Копполы в «Апокалипсисе». Такое жертвоприношение, которое еврейка приносит арийским богам. Это же само слово «холокост» значит «жертвоприношение», кажется, так – и вот, и вот он приходит вечером, а она стоит над окровавленным трупом, и в ней самой уже нет ничего человеческого, только поток воли, и бион тут надо дать – амфетаминовый драг… И он смотрит на нее, а потом разворачивается и выходит, а младшая остается, как жрица перед жертвенником. И все!!! Лиза! Лиза, ты? Я в библиотеке! Да, жду, жду, не спеши, я в порядке, я очень хорошо, я охуенно, я просто охуенно тут.