Тяжелая дверь зимовья снова щелкнула, и покатился, перевертываясь, морозный воздух под нары, под стол, бросился к жарко натопленной печи.
— Хорошо вы устроились, — заговорил вошедший зимовщик. Теперь на его плечах была наброшена легкая шубейка. — Пустил-таки вас Северьяныч. Зимовье-то вон какое, — он широко развел руками, — хоть бабки катай в нем. Здесь можно разместиться!
Северьяныч еще немного потоптался посреди зимовья, но последние его слова были совсем неразборчивы. Побормотав еще, он упал на потничек возле печки и сразу же громко захрапел.
— Просто диву даюсь, как вы его уговорили, ведь это же такая жила! Какой он к черту свой! Еще старателем прозывается. Слышал я, когда заходил: старатель, говорит, я, — передразнил он Северьяныча, — да такому бы старателю давно голову лопатой отрубили, живи он на прииске.
Под утро в зимовье стало холодно. Аргунов проснулся рано. Возле печки сидел Сохатый и курил. Северьяныч стоял возле него и мял голову худыми желтыми пальцами.
— Трещит проклятая, и чего она трещит? — говорил он. — Раньше же не трещала. Опохмелиться бы немного.
Сохатый сердито помалкивал, видно, не мог простить хозяину его вчерашнюю негостеприимность.
Как ни был вчера пьян Северьяныч, но не забыл про богатую золотую россыпь, на розыски которой ехала экспедиция. Он решил попытать свое счастье и заискивающе обратился к суровому, но, должно быть, покладистому старику:
— Слышь, а что если бы вы меня с собой взяли?
— Как ты сказал? Кого с собой взяли?
— Я говорю, если попроситься у вашего начальника с вами поехать…
— Чего ты это надумал?
— Ты сам посуди, мил-человек, ведь я здесь не живу, а с голоду пропадаю. А там, слухи ходят, — золото богатое. Пока еще здоровьишко есть вот и подработать деньжонок на старость.
— Ты что же думаешь, это «филькина» артель едет? Мы экспедиция, — с расстановкой произнес Сохатый, — у нас штат укомплектован. И вообще, куда тебя такого! — махнул он рукой.
Северьяныч немного помолчал и заговорил снова:
— Скажи, мил-человек, может, я вчера тут… ничего так… Ну, не ругался, может, что обидное кому сказал… Знаешь, пьяный… С ним все может случиться.
— Как же, — невозмутимо ответил Сохатый, — меня чуть не избил, едва тебя уговорили.
Северьяныч захихикал.
— Говорил, брат, много вчера говорил про свое житье-бытье, — схитрил Сохатый.
— Да ну!
— Тише ты.
Сохатый посмотрел в сторону спящих.
— Я ничего не помню, заспал, все заспал. Помню, как ты мне дал кружку водки, я перевернул ее. Почему-то помню, как свечи горели, помню глаза вашего начальника, а больше ничего. Все заспал.
— Рассказывал ты, как прежде жил. Все рассказал.
Северьяныч подскочил, как будто его шилом ткнули.
— Вот дурак, и рассказал все за здорово живешь. Решеный теперь я совсем.
Хозяин зимовья сел и начал мять голову, как тыкву, которую думает скормить корове…
— Наверное, что-нибудь нахвастал. Когда я пьяный, со мной это бывает, — снова заговорил Северьяныч, надеясь, что Сохатый ему расскажет, о чем он вчера болтал.
— Ладно, ладно. Пой ласточка синему небу, чего мне-то поешь! Воробей живет возле людей, оттого и грамотней, понял? Прокурору все расскажешь, он тебя со вниманием будет слушать, это, брат, — его дело, а я не прокурор, я старатель. Понял? Старатель я.
— Слышь, пощади, если хочешь, век молиться за тебя буду, — умоляющим голосом запричитал хозяин, встал и попятился в куток печки.
— Я и сам помолиться-то умею, да вот не шибко увлекаюсь этим спортом и тебе не советую. Дура! Куда пятишься? Ведь не убивать я тебя собрался. На том свете таких не балуют. Может, поэтому и жалею, — заметил приискатель.
— Беда! — прошептал Северьяныч.
В этом одном слове было столько неподдельного страха и тоски, что Сохатый смилостивился и сказал примирительно:
— Что, перетрусил? Разнюнился? Ну, ладно. Кислое молоко с молитвой не употребляю. Слушай меня со вниманием, не пропускай им одного моего слова.
Хозяин зимовья насторожился, готовый выслушать строгай приговор, сделать все, что скажет этот крепкий и сильный, как из корней сплетенный, старик.
— Отстарался ты, «старатель», на чужих спинах, не золотит сегодня в твоем лотке. Выклинилась твоя жила, и другой тебе больше не найти. Ушло твое, хозяин, время и не быть ему, проклятому, больше на нашей золотой земле. Слушай меня: про деньги за ночлег не заикайся, давать начальник будет, не бери. Деньги-то мы не свои платим, а казенные! Понял? Казенные деньги, говорю. Ну, тогда слушай меня дальше. Старателем больше не прозывай себя. Старатель — это не то, что ты думаешь, ты еще червяк супротив старателя.