Сохатый продиктовал свои условия со всей важностью и степенностью, какие и подобает соблюдать в таких случаях.
— Ну, все понятно? А я обратно когда поеду, справлюсь про тебя.
Видно было по всему, что Северьяныч «условиями» остался доволен.
Шилкин сбросил с себя одеяло, сел и начал протирать глаза.
— Что ты это с ним, Романыч, толкуешь?
— Да тут у нас разговоры свои завязались.
— Время-то уже много, пожалуй, и вставать пора.
— Можно и вставать.
Шилкин соскочил с нар, потянулся до хруста в костях, надел брюки, подошел к печке и сел. Он долго мял собачий чулок. Разгладил ладонью портянки, поправил высокий задник унта. Затем быстро обулся, свернул папиросу и затянулся махорочным дымом всей могучей грудью.
— Как, Романыч, морозец сегодня сильный?
— Хватает, хуже вчерашнего.
— Пойду полюбуюсь.
Шилкин сдул пепел с папиросы и вышел из зимовья. Вставали остальные, умывались в углу возле печки. Шилкин протиснулся в дверь, нагнувшись, как бы боясь удариться о притолоку.
— Верно, Романыч, морозец сегодня степенный!
Узов все еще лежал в постели, глядел из-под кромки одеяла на Шилкина. Тот стоял, согнувшись, без рубашки, широко расставив ноги, весь по пояс красный, и неторопливо вытирался полотенцем. Грудь его высоко поднималась. Мускулы, как толстые сыромятные плети, опоясывали руки и спину. Казалось, весь этот бревенчатый потолок он держит та своих плечах.
Северьяныч с большой вязанкой дров тяжело перешагнул порог, сделал еще два шага, упал и заохал.
— Врача скорее, — крикнул кто-то.
Появился врач. Северьяныч уже лежал на нарах, охал и кричал, обхватив руками живот.
— Где больно? — спросил врач.
— Ой, доктор, какая-то организма оторвалась в самом нутре, а теперь комок подкатывается прямо под сердце. Ой! Худо мне!
Врач осмотрел живот, простучал грудь и задал несколько вопросов.
— Ну, что, Леонид Петрович? — обеспокоенно спросил Аргунов у доктора.
Врач пожал плечами.
Северьяныча решено было везти с собой до прииска Быралон, где находилась больница.
13
Зимовье опустело. Постели уже вынесли и уложили на сани. Натягивали тулупы, поднимали друг другу воротники. Был слышен голос Есаулова:
— Н-но, ты, разучилась пятиться!
Запрягли последнюю лошадь и выехали.
Глубокая, как корыто, дорога была хорошо укатана. Часто попадался порожняк. Начался большой и длинный, как в Забайкалье говорят, тянигус, то есть дорога в гору. Все слезли с саней. Шли молча, лишь изредка перекидываясь замечаниями. Идти в хребет было тяжело. Сбросили тулупы. Узов часто поправлял шапку, большой лохматой рукавицей, беспокойно поглядывая вперед. Хребту не было конца. «Надо дышать через нос, а то можно простудить горло», — думал Узов.
Холодный воздух жег ноздри и, казалось, его не хватало. Узов пробовал делать глубокие вдохи и выдохи — ныли зубы. Ноги начинали дрожать и подгибаться в коленях, хотелось сесть и не двигаться с места. Лошадь, которая шла сзади, догоняла, и ее тяжелое дыхание было уже возле самого уха, чувствовался теплый воздух и запах сенной трухи.
Узов старался прибавить шагу. «Надо снова взяться за веревку, вот он, конец, как будто нарочно оставленный для меня. Надо догнать воз и тогда будет идти легко, держаться за конец веревки и идти. Пятнадцать метров до воза, надо прибавить шагу. Догнать, догнать и залезть на воз».
Вдруг Узову показалось, что снег посинел. Небо стало сплошь желтым, деревья завертелись и попадали. Все пошатнулось в сторону. Узов упал. Задняя лошадь остановилась, утробно вздохнула и оглянулась назад.
Узова посадили на воз и наказали больше не слезать. Он был бледен, как после тяжелой операции. Струйки пота катились по щекам, лоб был покрыт мелкими каплями.
День быстро начал портиться. Скрылось солнце. Подул ветер. До зимовья еще далеко. Надо торопиться. Ветер усиливался. Снег несло уже не только по дороге. Тучи снега кутали всю тайгу! Во многих местах дорогу начинало забивать. Передние лошади шли особенно тяжело. Иногда они сбивались и тонули по самые гужи в кюветах, тогда воз перевертывался.
Бояркин быстро вытащил из саней лыжи и обочиной дороги постарался быстрее пробраться к паре лошадей, идущей в голове обоза. Он решил, что пойдет впереди транспорта и будет помогать отыскивать занесенную снегом дорогу.
— Пожалуй, нынче до зимовья не доедем, не ставить ли палатки, пока еще светло, — говорил суетливый мужичок, которого Есаулов звал мокроусым.