Аргунову очень нравилась черноглазая девушка Настя. Подрядчик Селифан с усами, как хвост у лисицы, тоже не спускал с нее глаз. Его неуклюжая фигура часто торчала на бровке разреза: он ухмылялся, щурил мышиные острые глазки под щетиной широких бровей. О чем думал Селифан? Кто влезет в его лысую голову? Был Селифан мастак до всяких проказ. Словно и годы не те, а ему неймется. Подрядчику за его делишки не раз уже обещалась старая шахта, где в свое время был утоплен распутный купец, но Селифан по-прежнему гулял.
Подруги говорили Насте:
— Смотри, Настенька, скоро до тебя дойдет черед. Селифановы глаза с тебя не сходят, берегись!
Настенька отвечала:
— Пусть только посмеет, сразу же утоплюсь.
— Вот что, ты, — как-то сказал Селифан Николаю, когда они встретились наедине, — забудь девку, она тебе ни к чему, а то… Понял? В забое сгною или в Акатуй сплавлю. Ну?
Аргунов тогда смолчал. Только его брови, как два медведя сползлись лбами вместе, а пальцы дружно сжались в кулак и страшно побелели суставы.
И давно бы уже была сыграна свадьба, да отец Настеньки, Ермолыч, не соглашался. Все тянул да оттягивал. То ли он боялся Селифана, то ли еще были какие причины, кто его знает.
Селифан задавал Аргунову самые тяжелые уроки.
— Эй, ты, сегодня станешь один вот в этот забой на глину. Правда, там сверху водичка льет да и борт рухнуть может, но ничего, ты парень здоровый, совладаешь, — не скрывая своего ехидства, важно говорил подрядчик.
Ермолыч, слушал этот разговор, внимательно смотрел на Селифана, как-то смешно и неуклюже жал изработанными плечами, тяжело вздыхал и молча продолжал бросать липкую глину.
А вечером, бывало, поучал:
— Эх, Николай, Николай. И где я только за свою горемычную жизнь не бывал: на Каре был? Был. В Акатуе работал? Работал. Вспомнишь и страшно станет. Нагляделся и навидался. Весь север обходил. Все пути-дороги, всю тайгу сквозь прошел. Крепко и со злобой ходил, все наш приискательский фарт искал, но, видишь, не нашел и угомонился под старость лет. Много людей перевидал таких же, как я, искателей. Спрашивал их: ну как, мол, где? Но они только руками разводили. Как и я, они попусту потеряли время, и многим им конец пришел. Одни в тайге сгинули, других в шахтах попридавило, а третьи живут без фарта, как я. Складывается: нету счастья нашего приискательского. Бросил бы и ты думать про это.
…Обиды, как маленькие доли, росли в большой золотник. Да. А потом каторга…
18
Голубая изморозь кутала толстые стволы суковатых деревьев. На сухостойке-шпиле сидела ушастая сова. Белка грызла шишку.
Из-за замшелых деревьев сверкнуло алмазом крохотное оконное стекло и показалась избушка-зимовье.
— Как в сказке, — заметил Коточков, обращаясь к Аргунову.
— Э-эй, встречай, приехали! — кричал Сохатый, стоя на возу. — Калачиками угощай, прибыли, — шутил он.
Рядом с хорошо проконопаченным зимовьем, которое стояло почти на дороге, дымило еще несколько, в беспорядке разбросанных по лесу.
Ветер по сучьям прыгал, спускался ниже, становился тяжелее и сердитее. Прыгнул на зимовье, начал разбрасывать залежавшийся снег, развевая с каким-то особым упорством дым, по-мальчишески радуясь своей удали. Заиндевевшие лошади согнулись, нахохлились. Аргунов решил сделать дневку, поискать свежего транспорта.
Поужинав, одни готовились ко сну, другие еще сидели, наслаждаясь теплом, курили.
Поодиночке в зимовье стали приходить якуты. Они садились на пол, на нары, на скамью, перебрасываясь вполголоса короткими словами, курили трубки. Самым последним пришел старик. Маленький, с реденькой бородкой, молча, ни на кого не глядя, прошел в передний угол зимовья, занял место, чтобы ему было всех видно, закурил трубку. Серебряные колечки на черном, пропитанном никотином дереве трубки, поблескивали. Лицо старика было одухотворенным, сосредоточенным.
Он выбил пепел, прочистил чубук, набил новую порцию табака, тяжело вздохнул и что-то забормотал часто-часто, как косач на току. Останавливался, начинал снова, растягивая некоторые гласные.
В зимовье сразу воцарилась полная тишина.
Из забытых трубок поднимался едкий дымок. В глазах старика слушатели видели какой-то волшебный огонь.
Старик сделал небольшую паузу. Из груди его вырвался вздох и сразу же, будто даже некстати, запел он сильным и приятным голосом. Он пел на своем языке. Люди восхищенно слушали, не пропускали ни одного слова чудной песни.
Дверь зимовья распахнулась. На пороге показался молодой, хорошо одетый якут. На нем было меховое пальто и дорогие, из шкурок сохатиных лап, унты. Он сразу быстро разделся, как будто прибыл домой. Увидев Аргунова, который сидел ближе всех, подошел к нему и на русском языке, с небольшим акцентом, заговорил: