— Я учитель из Тарска, будем знакомы.
Аргунов отрекомендовался.
— Очень хорошо, очень хорошо, — проговорил быстро учитель.
Он сел рядом с Аргуновым и начал было рассказывать про свои дела, но сразу же замолчал: песня коснулась его уха.
Старик пел по-прежнему. Его глаза полузакрыты, они видят выше и дальше стен. Стены ушли, раздвинулись… Старик — весь в песне.
Но вдруг певец замолчал, замолчал сразу так же неожиданно, как и начал. Тогда все сидящие кругом якуты дружно, как будто по чьему-то невидимому мановению, произнесли одноголосое громкое: «Но»! И песня полилась снова. Торжественная песня захватывала не только тех людей, которые понимали ее слова, но и тех, кто не понимал ни слова.
Учитель слушал молча и уже не обращался к Аргунову. Старик замолчал снова. И снова, как по команде, все дружно, в один голос, крикнули: «Но!» И песня продолжалась.
В это маленькое «но» люди вкладывали свою просьбу к певцу: пой дальше, нам нравится твоя песня, ты большую правду поешь в своей песне, мы все верим тому, что ты сейчас поешь, нам нравится твоя умная песня.
Старик часто останавливался, дожидаясь, что скажут эти требовательные слушатели, не признающие никакой лжи, не терпящие обмана вообще.
Когда певец-сказитель ушел и ушли все якуты, Аргунов спросил учителя, о чем же пел старик.
— О! Он очень хорошо пел. Он пел об одном большом человеке, которого сослали на север, он пел о том, как этот человек собрал вокруг себя много хороших и честных людей, как они там набирали силы, как им помогали якуты…
Эту легенду Аргунов уже слышал когда-то от охотника-орочена, и странно показалось ему что и здесь, в далекой тайге, она жила в песнях старика-якута.
Вошел Сохатый. Стряхивая снег с плеч, шапки, ругался:
— Опять началась эта заваруха, в пору хоть в берлогу ложись!
Аргунов сидел на краю нар.
— Ну, что, Романыч?
— Да так… Что же это подвод снова нет?
— Да, нет! Ты же знаешь.
— Знать-то, конечно, знаю. Но что будет, если мы так станем кочевать. Тут быстрей сплывем с этим снегом, нежели попадем на Комюсь-Юрях. Дела…
Сохатый поцарапывал пальцем бороду и, насупя брови, смотрел на огонь.
— Успеем, Романыч, не падай духом, еще впереди много зимы. Морозы, видишь, какие стоят.
— Должны успеть, а то что же, дорога ханет — и все пропадет, позор тогда нам, хоть топись.
Аргунов, улыбаясь, посмотрел на расходившегося старика.
Сохатый подхватил уголь, прикурил и сел за стол.
— Это что, карточка? — спросил он вдруг, показывая на тетрадь, из которой виднелся уголок фотографии.
— Дочери моей, — ответил Аргунов и подал фотокарточку.
— Катенька… ишь ты, какая веселенькая.
Сохатый смотрел долго и улыбался. Но его добродушная улыбка постепенно сходила с лица. Оно все мрачнело и мрачнело, и, наконец, старый приискатель тяжело вздохнул.
— Что, Романыч, вспомнил о чем-то?
— Посмотрел вот я на нее и вспомнил… У меня, Николай Федорович, такой случай бывал в жизни, если хочешь, расскажу. Спать все равно рано.
Аргунову часто приходилось слышать рассказы бывалых людей, этих таежных мастеров художественного слова, которые непринужденно и как будто невзначай начинают свой неторопливый рассказ.
Ночь длинна, тайга холодна, а печка топится жарко.
— …Подался я в глухую деревню, — рассказывал Сохатый, — от начальства подальше. Ну, думаю, отдохну. Захожу в один дом и прошусь ночевать. Видят, что одет я не шибко ладно, и спрашивают, кто такой и откуда. Я им, конечно, подоврал немного, что на прииске не повезло и что решил поработать до весны в деревне, а там, как будет богу угодно. Ночуй, говорят, места хватит. Я ночевать-то ночевал, да так и остался в этой деревне. Чем-то поглянулась она мне, хоть и думал уйти еще дальше. Жили в этой деревне, как во всех деревнях. Пахали пятеро одной сохой, да и лошаденки не у всех были. Живу это я день, второй, третий, неделю. И вот одна бабеночка — ну, прямо куда там, рафинад-баба — мне поглянулась. Хороша, но не мне, думаю, за такой тягаться. Неправильно, скажи ты, о женщине думал, как потом выяснилось. А за этой бабочкой хлестал один купчик. Посмотрел я, посмотрел да и потянул еще одну карту, а у самого сердце чует, что перебор будет. Бывало, она навстречу попадет, поклонится и обязательно улыбнется, а потом стала и ко мне прибегать с каким-нибудь задельем, то то, а то это помоги. Известно, как без мужика жить одной в хозяйстве. «Пожалуйста», — говорю я. А сам со всей вежливостью к ней иду и помогаю. А на купца плюет. Правда, видом-то я ничего из себя был. И все чаще стала она прилетать ко мне, пощебечет, как сорока, к себе пригласит да и упорхнет. Что ж делать? Ударю, думаю, я по банку, была не была. Говорю я как-то ей прямо, что, мол, давай поженимся, я тебе помогу хозяйство справить и прочее. Обнял ее, крепко поцеловал, она, как водится, сначала не соглашалась.