«Что люди скажут, — говорит, — осудят меня». — «Мы людям нос утрем, замолчат, небось». Она посмотрела на меня, как сейчас помню ее синие глаза со слезами… Ну, а потом вскоре и согласилась.
Сохатый тяжело вздохнул.
— Вспомнить даже, Федорович, совестно. Наварил я назавтра чугун картошки, поставил на стол, вытащил четверть водки, позвал несколько мужиков и ее зову. Она ничего не знает о моем приготовлении. Приходит, приглашаю ее. Посмотрела она на стол, на меня взглянула и села. Ну, думаю, уж коли так, то и жены мне в свете лучше не найти! Жаль мне ее стало. Налил я полную чашку водки и говорю: давай, мол, за нашу семейную жизнь, за счастье. Отпила она немного, достает картошку, чистит и закусывает. Живу я с ней день, второй, четвертый, а купчик ей проходу не дает. «Спуталась ты, говорит, Грунечка, с бродягой, не послушала меня, я, говорит, найду место твоему варнаку». Да еще баб подучивает. «За кого ты вышла, дура, опомнись», — твердили бабы. Смотрю, дело принимает плохой оборот. Как-то я ей и говорю: «Вот что, дорогая, я утром уйду в город, а ты жди меня дня через три». «А зачем?» — спрашивает она. «Надо, — говорю, — Грунечка, очень надо».
Достал я, Федорович, свой кушак с фартом, подпоясался и пошел. А оттуда, как раз под воскресенье, и прикатил на своей собственной тройке. Кони-звери! Как сейчас помню, коренной пеганый, куда к черту Игреньке есауловскому! А пристяжки в масть серые, сбруя с набором цыганская. На телеге полно товару, вина и всякой ерунды и сам разодет так, что купчику и не снилось. Народу сбежалось много, и все ахают да охают. Она, бедненькая, так растерялась, что и сказать ничего не может. А я стал на воз и побрасываю куски товара на крыльцо, а водку мужики таскают. И устроил я тогда свадьбу настоящую!
— А золото у тебя откуда взялось? — спросил Аргунов.
— А золото у меня вот откуда: был у нас на каторге один мужичок — и в бога не верил и начальство его как-то уважало, вернее — больше боялось, чем уважало, даром что человек без свободы. Последнее время он хворать часто стал и вот как-то во время своей болезни и подзывает меня. «Знаю, — говорит, — одно место в тайге, богатейшая россыпь, лоток дает рублишек десять, и неглубоко, вода не мешает, как у царя в кладовке. Вот, если придется вырваться отсюда, попытай свое счастье, может, фартанет». А я возьми да и ляпни: «А что же, дедушка, ты начальству не расскажешь, может, оно и простило бы». Он сверкнул на меня из-под седых бровей и говорит: «Не думал я, что ты такой болван, я почему-то считал тебя нашим народным человеком. Да ты бы знал, душа твоя окаянная, сколько меня за это золото терзали: и на кобыле-то я лежал не один раз, и в карцере сидел, и добром-то меня уговаривали. Но нет, не показал я им это место. Не будут слуги царские чеканить деньги из моего золота. Поэтому, может, я и умираю раньше, чем мне положено. Не такой я человек, у меня свое душевное мнение имеется».
Стали мы с товарищем готовиться в бега. Товарищ у меня был хороший и знаменитый. Помню, за что-то начальство пообещало ему плети. Так он что сделал? Взял на голое тело пришил проволокой в два ряда с царской птичкой пуговицы, явился к начальству и говорит: «Вы в таких мундирах еще никого не наказывали, извольте меня первого», А тот отвечает: «А мы, говорит, в мундирах и не наказываем, мы предварительно раздеваем, а потом уже плеточкой работаем». Подошел, стал обрывать у него пуговицы. А Василий стоит и глазом не моргнет. Когда тот оторвал последнюю пуговицу, Васенька ему и заключил: «Хороший ты, говорит, гад, ваше благородие, но только и тебе не носить своей головы над этим мундиром, оторву я ее, как пуговицу.
Началась весна. Зазеленел лес, закуковал нам командир-кукушка. Услышали мы генерала Кукушкина и начали собираться в бега. А Васенька наш изловчился и оторвал-таки голову тюремному начальнику, так чистенько и оторвал, как пуговицу.
Бежали мы. По рассказам старика, нашли то место, и верно — россыпь оказалась богатой. Поднамоем золотишка, унесем, продадим, запасем продуктишков и снова моем. Хотели из этих мест куда-нибудь подальше, туда за Урал-Камень, податься и там доживать свою жизнь. Но скоро словили нас у одного купца. Я-то сразу вывернулся и вот попал в деревню, а товарища обратно вернули. Я уж эту россыпь советской власти показал, а дальше-то ты все знаешь… Да, было шуму, когда я в деревню закатил… было шуму!