Я умер. Ты привыкла к умиранью,
Не плачешь по поэту без лица,
Сама сверлишь, подкручиваешь краны,
Подкармливаешь даже мертвеца.
Читаешь верлибристов-мазохистов,
Подолгу разуваешься, молчишь
И носишь каждый день одно монисто,
Как вросший в щитовидную фетиш.
Гуляешь в декабре. Декабрь стужит,
Кантуется под трубами, как ир.
Написанному — верить [если нужно],
Как верить в этот дивный новый мир…
***
Переживется ночь — глазастый сыч,
Угрюмая, нахохленная птица,
Как среднестатистический москвич,
Час-пиком окольцованный в столице.
Как белая эмалевая брошь,
В грошовую заброшенная кайстру,
Как этот надоевший крепко дождь,
Размывший прошлогодние кадастры.
Как я тебя любивший до вчера,
Доставший недобродскими стишками,
Как эти грозовые вечера,
Серебряными мелкими стежками
Прошившие фанерные листы
[Как старая модистка] оверлоком.
Как мир, который верил, но остыл
До срока…
***
Что было там, за тысячью дорог,
В нехоженых широтах и долготах?
Что смог ты или, может быть, не смог,
Работая, как все, вполоборота?
На пятницу надеялся? Спешил
В костюмах недешевого покроя
Туда, где их в подвале кто-то шил
Под вывеской легальных зон запоя?
Взрослел, менял подружек, хорошел –
И выпрямились вечные зигзаги,
В двухкомнатном элитном шалаше
Кастрюли забряцали и дуршлаги.
Все вертится и входит в колею,
За окнами — красивая чужбина,
Не курят, не корят там и не пьют,
Все люди — госпожи и господины.
А в целом, все, как тут, сопливый шкет
Со снимка синеглазого Брессона
Идет, кусая гречневый багет,
От пекаря в застиранных кальсонах.
Вокруг — обыкновенно, хорошо,
Но нет полей в меду и в чайных розах,
И что-то там не ладится с душой,
Не пишутся стихи — сплошная проза.
И слог как будто глух и одинок,
Несказанный и синий, предвещает,
Что будет там, за тысячью дорог…
Все будет хорошо. Я обещаю.
***
Печалится опять дождем залитый город,
Ныряют, матерясь, машины в глубину,
Замерзшую губу упрятав в емкий ворот,
Всплываю я из луж и снова в них тону.
Красивых не найти под долгою водою,
Уставшие бегут ботинки и зонты,
А я замедлю шаг, промокнуть чтобы вдвое
И, может быть, потом от этого простыть,
Лежать до десяти, пить сладкие сиропы,
Отчаянно любить работу за версту,
Из окон наблюдать вселенские потопы
И русских без надежд на быструю езду,
Нескладных малышей в резиновых сапожках,
Идущих, не как все, а всем наперекор,
По полчаса дышать над сваренной картошкой
И выглядеть потом, как спелый помидор,
Расхаживать по дню, читать, что попадется,
И прятать в воротник ненужных пол-лица,
И знать, что будет март, и в марте будет солнце
Калиться и мерцать…
***
Начни с союза, оторопь сними.
Все свяжется. В начале было слово.
Примерно с полшестого до семи
Сработает банальное «ЗдорОво!»,
Сработают расспросы про часы,
Про сильную похожесть на кого-то,
Про что-то там из культовой «НИ СЫ»,
Про вкусное кафе за поворотом.
Про лучшее, конечно, впереди,
И прошлое, оставленное с носом,
Про то, как поднимался Типси Тип,
Про страсть к длинноволосым и раскосым.
И осень ей, как звездчатый рубин,
Понравится. Ты будешь очарован.
Примерно с полшестого до семи
Все свяжется. В начале будет слово…
***
Раздеты книги шкодой, в коридоре
Расписанные лоскуты легли,
Волнуется родительское море,
Гоняет грозовые корабли.
Обиженная кроха смотрит прямо,
Выпячивает нижнюю губу,
Смягчается рассерженная мама,
Бросает в урну кипу мятых букв.
Проказника прощает, кормит супом,
Приглядывает место под комод.
Улыбкой жуковатой, белозубой
Раскрасится обычный день забот.
Набегавшись по всем районным лужам,
Уляжется трехлетка до зари,
А завтра лужи инеем завьюжат
Пришедшие внезапно ноябри.
***
Зажглась стоваттка в семьдесят девятой…
— Привет, красивый! День прожился как?
— Лапши поел и выпил чаю с мятой,
Собрал на завтра кожаный рюкзак.
— О чем мечтал от самой остановки,
Ругая зазвонивший телефон?
— Да выспаться хоть раз по-стариковски
Под яблоней, как Исаак Ньютон.