Заново «ехали» раз восемь, Виталик устал считать. Снимали крошечный эпизод: люди прогуливаются перед памятником Петру I, им жарко, потому что дело происходит в июне.
Ковёр фальшивой зелёной травы перетаскивали с места на место. Массовка тайком угощалась горячительными напитками, так, что некоторых приходилось сменять. Бориса Т. нигде не было видно. Режиссёр чуть не плакал: статисты не понимали его высокого замысла.
— Вот что, что вы как болваны сидите? — накинулся он на семью моржей. — Вы на поминках? Если вы немые — машите руками. Если умеете говорить — разговаривайте о чём-нибудь. И вы тоже, чего ходите, воды в рот набрав? Народ безмолвствует у Пушкина, а вы должны разговаривать!
Порфирий Сигизмундович прошелся туда-сюда, изобразив разговор с невидимым собеседником. В толпе раздались аплодисменты. Режиссёр остановил их повелительным жестом.
— Не надо, не надо этого показного лизоблюдства. Я знаю, что вы у меня за спиной там говорите. Говорите что хотите, но играйте! Чтоб это была уверенная игра, а не слёт убогих! Обогащайте роль! Ну! Вот ты! Полный бред можешь нести. Разрешаю! Тебе — разрешено!
Палец режиссёра уткнулся в грудь Виталику.
— Я могу, если надо, — пожал плечами тот.
— О! Да! Да, вот так! — тяжело задышав, воскликнул режиссёр и поцеловал кончики своих пальцев. — Те самые интонации. Тебе жарко, душно… Так, эти двое — в автобус, греться, ты иди сюда, он говорит, ты слушаешь. Сейчас — полная импровизация. Докажите мне, что вы не твари дрожащие. Хватит дрожать, я сказал! Жара, тридцать градусов. Все играют тридцать градусов и разговаривают! Поехали!
Щёлкнули, взбодрились, пошел новый дубль. Все разговаривали или хотя бы делали вид, что разговаривают. Семейство моржей размахивало руками. Беззубый старичок в сетчатой майке, поставленный на замену, бормотал себе под нос: «Люблю тебя, Петра творенье, за что люблю, зачем люблю?»
Виталик схватил под руку случайного собеседника, которым одарил его режиссёр, и начал импровизировать:
— Короче, есть такая секта — подпольные исполнители желаний. Я сам еле ушел от них. Вроде они такие милые, желание твоё исполняют и всё такое, а в обмен берут жизненную силу. В каждом человеке есть такая особая искорка — его жизненная сила. Если глаза блестят — сила есть. Сила есть — ума не надо. А если отобрать у людей двадцать тысяч таких сил, можно построить машину времени. Но её только в обмен на желания можно получить. Так что, приятель, не позволяй никому свои желания исполнять.
— Ага! — кивнул «приятель».
— Отлично, снято! — крикнул режиссёр. — Про машину времени мне особенно понравилось. Такой типичный питерский прогон ни о чём, очень хорошо. Это я и называю — обогащать роль!
— Но этого же нет в сценарии! — попробовала вмешаться женщина в кожаной куртке.
— Теперь есть. Запиши!
Массовку, прогуливавшуюся перед памятником, освободили от пытки холодом, и все тут же побежали в автобус. Режиссёр схватил за руки окоченевших жениха и невесту и отвёл их в сторону, видимо, чтобы посвятить в свой творческий замысел.
Виталика хлопали по плечу, благодарили, обнимали. Только женщина в кожаной куртке посматривала на него с ненавистью, пытаясь найти на исчирканном листе со сценарием свободное место для того, чтобы вписать туда историю о «секте подпольных исполнителей желаний».
— Молодец, — услышал Виталик знакомый голос и обернулся. Перед ним стоял Борис Т.
Техник не был робким парнем, более того, его целью был именно этот человек. Однако в коленках возникла предательская слабость, засосало под ложечкой. Ну что он, маленький нелепый Техник, может сказать этому великому гению? Но великий гений привык внушать трепет и уже не замечал этого, а потому продолжал говорить сам.
— Такой шедевр. На каждый кадр — по десять дублей! — покачал головой он.
— «Броненосец "Потёмкин"» снимаем, ага! — ввернул проходивший мимо худой человек в белой рубашке и чёрных подтяжках. И почему-то добавил по-шведски, но с оксфордским акцентом: Jävlar vad det regnar!
Борис Т. засунул руку в карман, показал краешек фляги и вопросительно посмотрел на Виталика. Тот кивнул головой.
Они укрылись от посторонних глаз в некоем подобии палатки, уселись на пустые деревянные ящики и стали наблюдать за действиями Порфирия Сигизмундовича. Тот бегал на четвереньках перед семейством моржей. На лицах моржей отражалось недоумение пополам с туповатой услужливостью.
— Всё, сегодня уже ничего не снимем. Будем орать, увольнять массовку, снова нанимать с понижением ставки, пойдём картинно топиться в Неве и так далее, — махнул рукой Борис Т., скручивая фляжке голову. Виталик уже держал наготове пластиковые стаканы. Закуска — бутерброды с колбасой, салом и ветчиной — лежала рядом, на свободном ящике.
— Как же вы его терпите? — поёжился Техник. — Наш Циани… директор труппы тоже иногда ругается. Но такого я не видел.
— Порфирий-то? Да он нежнейший цыплёночек! Мы его не терпим, мы — жалеем, — ухмыльнулся Борис, с удовольствием откусывая от бутерброда.
Когда дружба, подкреплённая горькой охотничьей настойкой, окрепла и Виталик перестал ощущать робость в присутствии популярного артиста, он завёл разговор про Ольгу Викторовну, которая готова на всё.
— Всё бы сделала, значит? — задумчиво повторил Борис и вдруг оживился: — Всё-всё? Точно? А фото её у тебя есть?
— Нету, — растерялся Техник.
— Что ж ты так? — со слезою в голосе спросил артист. — Ну хоть скажи, какая она из себя?
— Ну, такая. Высокая, худая, злая очень.
— Понятно. Ограничимся звонком. Злых, худых мне и в Москве хватает.
— Звонком?
— Ну да. Или ты хочешь сказать, что у тебя нет её телефонного номера? — раздраженно спросил Борис. Он только что собрался по зову души сделать доброе дело, а этот неформал из любительской труппы всё портит.
— Есть, есть! — заворковал Техник. — Рабочий. Я сейчас позвоню сам, всё в порядке, меня с нею соединят. И я вам трубочку тут же и дам.
— Ну да.
Борис отвернулся и переключил внимание на Порфирия Сигизмундовича, танцующего вприсядку.
Гудки были длинными и неуютными. Как будто в офисе Сергея Сергеевича сегодня был выходной. Наконец подал голос автоответчик, сообщивший, что секретаря нет на месте, но можно воспользоваться внутренним номером абонента. Наудачу Виталик набрал первый попавшийся «внутренний номер абонента», попал в бухгалтерию. К счастью, там сидели живые люди, которые, не задавая лишних вопросов, переключили его на Ольгу Викторовну.
— Пора! — Виталик передал трубку Борису.
Тот ничуть не изменился в лице, продолжал сидеть, чуть ссутулясь, поглядывая на обезумевшего режиссёра. Но когда он заговорил, Виталик сам — несмотря на то, что приятные полноватые блондины никогда не волновали его, — о да, он сам готов был сделать всё, что угодно.
— Ольга Викторовна? Здравствуйте, дорогая. Вы меня узнали?
Пауза. Ольга Викторовна осмысливает случившееся и, видимо, прикладывает ко лбу графин с холодной водой.
— Знаете, я долго думал о вас и вообще об устройстве мира. Да, как-то случилось само собой. Мне кажется, вам следует назначить своим заместителем Сергея Сергеевича.
Снова пауза.
— Считайте, что я так хочу. Да, если вам будет угодно — требую. Что вы говорите? Пожалуйста, конечно. Я очень рад, что вам понравилось, мне тоже очень дорога именно эта роль. Планы? Да вот сейчас, — Борис метнул убийственный взгляд в сторону Порфирия. Тот стоял на руках и при этом орал на статистов в мегафон, который заботливо держала перед ним женщина в кожаной куртке, — вот сейчас участвую в очень интересном и непростом проекте. Нет, не могу сказать, когда выйдет на экраны. Даже названия сказать не могу — оно уже раз двадцать менялось. Ну, так мы договорились насчёт Сергея Сергеевича? Уже подписываете приказ? Чудесно. Всего хорошего, драгоценная моя Ольга Викторовна.
Борис вернул Виталику трубку, встряхнул опустевшую флягу, даже перевернул её. Встал, потянулся.
— А пойдём-ка отметим в каком-нибудь тихом местечке назначение этого Акакия Акакиевича помощником столоначальника?