Он уже не озирался, он щурился, хотя солнца никакого не было, и злился на себя за то, что не видит вон тот дом, тех людей, то размытое пятно. Видимый мир, показавшийся было таким огромным, вновь съежился.
Дождь сменил направление — только что честно лил сверху вниз, теперь же швырял пригоршни воды несколько наискосок, так, что вскоре залил гениальному программисту очки, глаза, проник под дождевик. Гумир шел почти на ощупь — стряхивал капли с окуляров, оглядывал местность, пробегал несколько шагов, снова стряхивал капли. Вот теперь люди действительно оборачивались на него, но он уже не видел этих взглядов, да и ему было всё равно.
Кое-как добрался до Малой Морской, ощупывая стены, спустился вниз, в полуподвальчик букиниста.
Снова снял очки, встряхнул их, протёр, но надевать обратно не спешил. Лавка была словно написана акварелью, нежными пастельными тонами, несколько чересчур размыто. В акварельном пейзаже двигались какие-то тени. Пахло сливочно-мясным соусом, густым, вкусным — наверное, из ближайшего ресторана запах занесло. После антигуманных котлет из целлюлозы, которыми толком и не насытишься, вдыхать этот запах было приятно и немного грустно.
Тени продолжали перемещаться с места на место, одна из них подошла вплотную и беззлобно проворчала:
— Ну, ну, не стойте на проходе. Чуть левее отойдите и любуйтесь себе сколько хотите.
— Сейчас… я не вижу. — Гумир в доказательство вытянул перед собой руку, в которой сжимал очки. Чтобы тень не думала, будто он просто так тут стоит и глазеет по сторонам.
— Хорошие очки. Главное — прочные. Вот, протрите. У вас ведь в них стопроцентное зрение, верно? Мои чуть послабее будут.
Гумир нащупал протянутый ему кусочек замши, тщательно протёр стёкла, надел очки и уже открыл было рот, чтобы сказать: «Очки-то прочные, да вижу я в них уже плохо», и замер.
Акварель превратилась в чёткую цифровую фотографию. Гумир различал пылинки на дальней полке, мог прочитать надписи на истёршихся корешках тоненьких книжек. Как будто не очки он протёр чудесной тряпицей, а свои собственные глаза.
Перед ним стоял очень пожилой человек с густой седой шевелюрой. Его тёмно-коричневая верхняя одежда больше всего напоминала махровый халат, но Гумир решил, что это просто такая разновидность сюртука или какая-то специальная униформа букинистов. В том, что перед ним стоит сам хозяин лавки, сомневаться не приходилось.
— Вы пока оглядитесь, а мне нужно спешить к покупателям, — сказал старик и зашагал между полками.
Когда-то Гумир работал в видеопрокате и думал, что и букинистическая лавка — это такой же точно прокат, только с книгами, и публика в ней такая же.
Но, приглядевшись, он понял, что здешние посетители — совсем особенные, какие-то… букинистические.
Девочка в кремовом кружевном платье с тысячей оборок, воланов и бантиков, похожая на гимназистку-подготовишку, стучала кулачком по прилавку и то требовала, то умоляла дать ей «что-нибудь ещё про душеньку Базарова».
— Барышня, поймите, нет более ничего. Вы всё прочитали, — успокаивал её старик.
— Я не верю, я не верю, что нет! Как это — нет? Какой-нибудь приквел! Или не вошедшее! Или…
— Ничего нет, поверье. Возьмите «Дворянское гнездо».
— Ах, так! Тогда я сама… я сама напишу!
— Творческих успехов, — ответствовал хозяин и протянул руку, словно собираясь погладить любительницу Базарова по голове. Но девочка ойкнула и отскочила в сторону. Потом проворно сняла с крючка на стенке дождевик, тоже с оборками и рюшами, накинула его на плечи и убежала прочь.
Высокий господин, похожий на громоздкий антикварный предмет — несколько раз существенно уцененный, но по-прежнему самый дорогой во всём магазине, — снимал книги с верхней полки, не прибегая к помощи специальной стремянки-табуретки, и тут же ставил их на место, бормоча себе под нос немецкие ругательства.
Три человека в роговых очках, расхлябанной обуви и с немытыми волосами выбрали по пачке таких же точно неопрятных, как и они сами, книг и отчаянно торговались за каждую копейку.
Мелькнула женщина в чепце. Прошелся туда-сюда и скрылся среди полок господин в цилиндре. Звякнули где-то шпоры.
Трое неопрятных расплатились и теперь распихивали книги по безразмерным и бесформенным сумкам. Букинист смотрел на них неодобрительно, потом не выдержал и достал из-под прилавка три непромокаемых брезентовых мешка.
— Спасибо, спасибо, спасибо! — начали кланяться неопрятные, с каждым поклоном становясь всё более ухоженными. Выходили из лавки три моложавых интеллектуала среднего достатка. И волосы у них были вовсе не грязные. Просто так тени легли.
Гумир проводил их взглядом, покачал головой, подошел к прилавку поближе.
Изящная женщина, от которой пахло леденцами и мятой, наклонившись к букинисту, драматическим шепотом говорила:
— Дайте мне какую-нибудь хорошую биографию, но только без личности биографа. Я знаю, знаю, вы можете всё!
— В хорошей биографии всегда есть личность биографа, — отвечал букинист.
— А вы найдите, найдите другую!
— Я бы рад. Но так не бывает. Выбирайте: сухая справка, в которой цифр больше, чем слов, — без личности автора, да и того, о ком он написал. Или — действительно интересная биография, но в ней уж личностей будет предостаточно: и сам герой, и его окружение, и автор, конечно. Он не может не проявиться в тексте: он ведь выбрал этого персонажа потому, что увидел в нём что-то близкое, родное. И зацепился за это близкое, и вокруг него строит повествование.
— Это ложь. Это подтасовка фактов. Я хочу сама, сама найти что-то близкое, мне не нужно чужое.
— Могу знаете что посоветовать? — Букинист немного подумал и указал пальцем на полку: — Воспоминания разных людей, современников. В одной книге. Каждый из них тоже видел в человеке что-то своё, но у каждого это «своё» было разным. И вы наверняка сможете увидеть если не масштаб, то объём великой личности.
— О да, масштаб, объём! — обрадовалась леденцово-мятная дама и сделала несколько торопливых шагов в сторону указанной полки. — Современники-очевидцы, как ни странно, не видят ни масштаба, ни объёма — но передают его лучше, чем потомки.
— Увы, — кивнул ей вслед старик, и продолжал, словно уже разговаривая с самим собой: — Потомки считают себя выше, умнее. Нет ничего омерзительнее снисходительного отношения биографа к своему герою. Ладно бы по имени называл, хотя какой он тебе «Саша» или «Коля», он тебя на двести лет старше, постыдился бы. Но это ещё можно простить. Хуже — отношение свысока, как к ребёнку малому, неразумному. Биограф в глупой своей гордыне думает, что раз он знает наперёд, что случится с его героем через год, два, десять, то он, стало быть, и умнее, и лучше, и выше, и имеет право на панибратство и высокомерные выводы. Он чувствует себя уже автором, а не летописцем! А того не понимает этот человек, что он пишет о жизни другого. Что прошло двести лет, а ему и его читателям тот, другой, интересен. И это уже — объективная данность, против неё не попрёшь. Тогда как о себе самом биограф пока ничего не знает. Ни сколько он проживёт, ни будет ли он интересен потомкам. Ни даже — к каким последствиям приведёт вскользь оброненное на страницах «Саша» или «Коля».
Гумир вежливо ждал окончания монолога. Подошла его очередь, но он совершенно потерялся среди всех этих книг, запахов, чудаковатых посетителей. Хотелось дать задний ход и вернуться в своё уютное гнездо. Он даже начал медленно, на цыпочках, отступать в сторону широкого стеллажа, за которым можно было укрыться, но тут наконец хозяин заметил и его.
— Что-нибудь о кругосветных путешествиях хотите почитать? — спросил он. Гумир, который уже давно не испытывал желания почитать что-нибудь, не связанное напрямую с делом всей его жизни, внезапно почувствовал острое желание почитать — да, именно о путешествиях, о кругосветных.
— И чтоб это на самом деле случилось, а не из головы! — добавил он.