Перед тем как покинуть убежище, Алексей проделывал обратный ритуал. Он аккуратно восстанавливал сигнальные линии: натягивал тонкие нити, присыпал их точно отмеренным количеством опилок и строительной пыли, закрывал лаз и запечатывал его.
Он вышел на шумную улицу. Грохот Кировского завода был оглушительным. Он чувствовал усталость в мышцах, но в душе была уверенность. Он был готов.
Начиналась ленинградская весенняя ночь. Город был темным и влажным, но фонари и старые лампы у подъездов отбрасывали мягкие, желтые круги. В воздухе пахло Невой, талой водой и свежестью.
Алексей спустился в метро. Под землей было тепло, пахло металлом и озоном. Глубокие станции, отделанные мрамором, казались гигантскими пещерами. Он смотрел в окна вагонов, но видел лишь свое отражение, плывущее на фоне черной стены тоннеля.
На подъезде к своей станции, когда двери вагона открылись, чтобы принять последних пассажиров, парень почувствовал острый, ледяной укол в затылок. Это был не страх, а инстинкт, который кричал: «На тебя смотрят!»
Он резко обернулся. В толпе, вливавшийся в вагон, были усталые рабочие в пальто, студенты с сумками, пожилая женщина с авоськой. Ничего необычного. Его глаза скользнули по лицам, но не зацепились ни за кого конкретного. Однако ощущение взгляда было настолько сильным, что он почувствовал легкое покалывание на коже.
«Кто-то… кто-то ждал меня именно здесь», — подумал он.
Он вышел из метро, не оглядываясь. Идя по знакомым улицам, он невольно заглядывал в ярко освещенные окна старых домов. Там, за чистыми стеклами, шла обычная, не связанная с Силой жизнь: кто-то ужинал, кто-то читал газету, кто-то смотрел черно-белый телевизор. Эта обычность была его целью и его лучшей защитой. «Я должен был быть одним из них».
Алексей вошел в свой двор-колодец. В окне его комнаты все еще горел тусклый свет. Дом. Он был почти там.
Глава 3. Летописец и Неучтенная
Весна в Ленинграде переходила в долгожданное, почти белое лето. На уроках стало душно, а сознание учеников больше тянулось к Неве и открытым форточкам, чем к учебникам.
Они сидели в дальнем углу столовой во время большой перемены. Пахло подгоревшими котлетами, компотом и свежими дрожжами. Люда проверяла шахматные этюды, Алексей разгадывал кроссворд в газете, а Игорь — как всегда — выдавал манифесты.
— Я вам говорю! Журналистика — это не просто перепечатывание ТАСС. Журналистика — это летопись века! — Игорь размахивал в воздухе вилкой. — Я стану тем, кто покажет, что именно не так в нашей жизни! Почему мы, великая держава, выпускаем радиоприемники, которые шипят, и одежду, которая выглядит, как мешок?
— Потому что в системе есть неэффективные звенья и неправильные расчеты, — невозмутимо ответила Люда — Чтобы выпускать передовую технику, нужна логистика и точность, а не лозунги.
— Вот именно! Мы должны исправить это! Мы, Леха, должны сделать так, чтобы Советский Союз выпускал самую модную одежду, самую передовую технику и строил самые удобные дома! Мы будем тем, кто заставит эту систему работать справедливо! — Игорь прищурился, явно ощущая себя кем-то вроде Эрнеста Хемингуэя.
Алексей кивнул, соглашаясь с другом. Он верил в их общую цель. Он представлял, как он сам, став инженером, будет тихо, без пафоса, устранять ошибки в чертежах, улучшать качество материалов, используя свою Силу для доводки. Не открытая магия, а чистая справедливость, воплощенная через идеальную технику и отсутствие дефицита. Его план состоял в том, чтобы устроиться в СССР и понемногу менять систему по мере своих возможностей. Это было его тихое восстание.
— Главное, чтобы никто не заподозрил, как именно ты собираешься это исправлять, — тихо предупредил Алексей, вспоминая свое правило «Не светить». Он знал: его роль — быть не героем с трибуны, а незаметным, но гениальным винтиком в самом сердце системы.
— А вот тут ты, Леха, трусишь! — Игорь понизил голос. — Нам нужно мужество…
В этот момент взгляд Игоря замер. Он смотрел через плечо Алексея, на дверной проем столовой, и его обычный азартный тон сменился на сплетнический шепот.
— Глянь. Снова она.
Речь шла о новенькой. Она прошла мимо их столика, не удостоив их взглядом. На ней была идеально отглаженная школьная форма, которая, казалось, сидела на ней как-то… иначе. От нее несло дорогим, тонким парфюмом, резко контрастирующим с запахом столовки.