Алексей, Люда и Игорь работали вместе. Игорь, конечно, больше говорил, чем работал.
— Я вам говорю, это же историческая драма! — восхищался он, отряхивая руки от пыли. — Вот здесь, возможно, сам Пушкин держал корректуру!
Игорь, как главный сплетник и «летописец», тут же переключился на главную интригу класса.
— Короче, я узнал про Катерину Долгорукову. Все подтвердилось. Её отец — крупный чиновник в МИДе, дипломат. Месяц назад они вернулись из заграничной командировки. Вот почему Катя влетает в наш класс посреди четверти.
— Из какой страны? — практично спросила Люда.
— Говорят, из Швейцарии или Австрии. Где там все эти буржуазные гейзеры и шоколад. А главное, — Игорь понизил голос, — она сразу пошла в нашу школу, хотя по прописке должна была в другую.
Алексей слушал, но видел перед собой не Игоря, а образ девушки.
Мысли Алексея вернулись к событиям последних двух недель. Он, ведомый опасным любопытством, пытался следить за Катериной, чтобы понять, как работает ее Сила. Он ждал ее после школы, следовал за ней несколько кварталов.
Он вспомнил, как во время одной из таких «слежек» он почувствовал на себе чужой, жгучий взгляд, резко отличавшийся от того, что он ощутил в метро. Это был взгляд охотника, четкий и направленный. Алексей резко свернул в подворотню, применив Эффект Слепого Пятна на полную мощность, и смог оторваться.
В ту же ночь он пошел на Васильевский остров — в старую застройку, где он часто тренировался, оттачивая контроль. Он вспоминал, как в одном из полуразрушенных зданий он пытался научиться локализовать Силу, сводя к минимуму «выбросы» энергии. У него получалось все лучше — он мог устранять микротрещины в стене, не оставляя следов.
— Эй, Леха! Хватит мечтать! — окликнул его Игорь. — Нас отправляют на чердак. Там самая жесть. Влажность, голуби и двадцать лет пыли.
Их бригада поднялась по скрипучей, узкой служебной лестнице в самый верх особняка. Воздух на чердаке был спертым, тяжелым. Сквозь маленькие слуховые окна пробивались косые лучи апрельского солнца, высвечивая миллионы танцующих пылинок.
В центре чердачного пространства, рядом со старыми, заброшенными типографскими машинами, Алексей остановился. Вдруг он почувствовал присутствие Силы, он стал оглядываться по сторонам, пока не понял, что Силой тянет от окна, он подошел к нему. Выглянул наружу, апрельское солнце припекало по-весеннему, на улице одноклассники загружали типографский хлам в грузовики. Его взгляд упал на неприметный старый ключ с вензелями, он физически почувствовал, что от того исходит сила и тайна, он взял его, глянулся, хотел уже было сунуть в карман чтобы изучить подробнее дома, но вовремя остановился. Его воспитание не позволяло брать чужие вещи, он хотел оправдаться тем что этот ключ старый и никому не нужен, но что-то его останавливало. «Осмотрю его подробнее, когда ребята спустятся вниз» — решил парень.
Довольный найденным компромиссом он стал дальше осматривать чердак, пока его взгляд зацепился за нечто.
На одной из несущих балок, в тени под самой крышей, сидело что-то. Оно было размером с крупную кошку, но выглядело как комок старой, пожухлой шерсти, слившийся с деревом и пылью. У него были непропорционально большие, тускло-желтые глаза, которые, казалось, видели сквозь пространство. Длинные, тощие руки-ветки были прижаты к телу. Существо не было полностью прозрачным, но его контуры казались зыбкими, словно смотришь на него через волны горячего воздуха или сквозь грязное, старое стекло. Оно не двигалось, просто сидело, неотделимое от старого чердака.
Игорь, задев балку, стряхнул на него облако пыли.
— Тьфу, какая тут грязь! — возмутился он.
Существо лишь моргнуло желтыми глазами, но ни один его волосок не шелохнулся.
Алексей обернулся к друзьям. Люда и Игорь продолжали возиться с кипами старой бумаги, не обращая абсолютно никакого внимания на то, что сидело в двух метрах от них.
«Они его не видят, — с холодом осознал Алексей. — Только я. Это… это что-то другое».
Это была его первая встреча с настоящим магическим миром Ленинграда, который оказался гораздо ближе и причудливее, чем он думал.
Алексей старался не смотреть на существо, делая вид, что полностью поглощен инвентаризацией хлама. Внутри он дал ему прозвище: «лохмач».