В центре комнаты опять что-то читают, обсуждают. Я закрываю глаза, но опять открываю. От Киры некуда деться. Наблюдаю за гостями. Теми, кто считается творческой интеллигенцией. Кто, в итоге, спивается от нереализованности, или стариком в кругу семьи в который раз читает приевшийся всем стих. Сейчас они молоды и красивы. Полны пафоса, амбиций. Но при виде красивой девушки глаза горят, как у гопоты, что собирается в соседнем подъезде. И перья раздувают точно так же. Да, плевать на все.
Но, все же, в общей массе выделяется один. Манерой держаться, умеренной, но оправданной жестикуляцией, способностью держать публику. Молодой парень, блондин, и как на эталонной картинке, обладатель голубых, цвета летнего неба, глаз. У парня очень чувственный, красивый голос, спортивное телосложение. Он улыбается, и я вижу белые, красивые зубы. Все безупречно? Нет. Картину портят прыщи. Много больших, красных прыщей. Кажется, они называются угрями. Все лицо красавчика в угрях, отчего похоже на перезрелый помидор, сочащийся гноем.
— Это Арсений, — говорит оказавшийся рядом Нахвальский. — Хороший поэт. Тебе определенно нужно его послушать.
Арсений ловит мой взгляд, протягивает вперед руку с бокалом. Подмигивает, и выпивает. Морщится. От этого прыщи приходят в движение, придавая мимике оттенок гротеска.
— Арсений, почитай нам, — просит Нахвальский.
— Если вы просите, Захар Владленович.
Народ расступается, образуя свободное пространство. Арсений становится в центре. На секунду мне кажется, что сейчас вынесут табурет, и Арсений будет читать, стоя на нем. Но молодой поэт просто стоит, заложив руки сзади. Люди успокаиваются, образуется тишина. Нахвальский подмигивает мне. И тут, протянув руки к народу, Арсений начинает читать:
Я чувствую, как по коже бегут мурашки. Арсений преображается, прыщи уже не бросаются в глаза. От него словно исходят волны света — не яркого, но теплого, согревающего. Похожие ощущения возникают, когда пьешь дорогой коньяк, либо виски. Темные, густые волны опьянения, что мягко подхватывают под руки, и укачивают, принося умиротворение, и щемящую, до слез, полноту бытия.
Слова Арсения вбивают в сознании колышки. За них будто цепляются воспоминания. Перед глазами проносится Саша, такая, какой любил: веселая, добрая, нежная. Я вижу Киру, ее улыбку, глаза. Становится очень печально. И приятно. Я отпиваю из бокала, и, как на волнах, качаюсь в музыке стиха Арсения.
Но вот голос поэта неуловимо меняется. Пропадают и образы. Как зачарованный, я вслушиваюсь в плеск слов на глади сознания. Чувствую, что Арсений потянет вниз, в холодные воды отчаяния. Потому что только так и бывает. После каждого подъема, после каждого успеха.
Последние слова отдаются реальной болью в сердце. Чувствую, как по щеке ползет слеза. Закрываюсь, делаю вид, что массирую виски. Нахвальский кажется отстраненным, но я чувствую пристальный взгляд. Собравшиеся аплодируют, Арсений кланяется: сдержанно, как аристократ, считающий такие проявления восхищения чем-то обычным. Так, наверно, в свое время после блестящих стихов кланялся Александр Сергеевич. Или Михаил Юрьевич.
— Ну, как тебе? — спрашивает Нахвальский.
— Понравилось, — отвечаю я.
Арсений выходит из комнаты. Люди продолжают прерванные разговоры, улыбаются, пьют. Пропадает трепетный мир, что создает дар поэта. Я смотрю на Нахвальского, но взгляд не ловит фокус. Я цепляюсь за обрывки реальности, но ничего не помогает. Все кончается, твердит назойливый голос внутри, — все кончается.
— Даже когда кончается все, — говорит Нахвальский сквозь шум и сигаретный дым. — Ничего не кончается.