— И все же, — вступает Нахвальский. — Все же не прав ни один из вас, друзья. Правы оба и сразу. Единство и борьбу противоположностей никто еще не отменял. Не стоит падать в экстремумы. И механистичность, и любовь не мешают друг другу. Мне думается, что мир — это и механизм, предельно сложный и насыщенный, и процесс, в основе которого любовь, как основная созидательная составляющая. Причем любовь более высокого уровня, чем та, что имеет объект приложения. Или, другими словами, любовь всеобъемлющая.
— И, тем не менее… — начинает упитанный.
— А теперь, друзья, извините, мы вынуждены вас покинуть. — Пойдем, Володя.
Выходим из кухни. Маленькая комната занята.
— Без паники, — говорит Нахвальский. — Пойдем в подъезд.
Кофе бодрит, разрывает пленку алкоголя. Я уже понимаю, о чем говорит Захар Владленович. В подъезде душно, накурено, неприятно.
— Не очень у нас подъезд? — спрашивает Нахвальский.
— Видел и лучше, — отвечаю я.
Нахвальский оглядывается, словно видит все в первый раз. После кивает.
— Выход есть всегда, — говорит, доставая ключ. — За мной.
Поднимаемся этажом выше. Нахвальский открывает тяжелую дверь, запирающую вход в угловую квартиру.
— Входи, — говорит, делая приглашающий жест.
Проходим в комнату. Здесь обстановка беднее, чем в квартире внизу. Письменные стол, пара стульев, два кресла и стеллаж с книгами. Располагаемся в креслах.
— Ну, рассказывай, что привело в наше скромное общество.
— Боль, — говорю я театрально. — Боли и тоска.
Алкоголь все же делает темное дело. После разговора о глобальном, меня вдруг тянет паясничать.
— Не стесняйся, рассказывай.
Я начинаю говорить. Рассказываю, что было до Киры, как с ней познакомился, что было после. Нахвальский слушает внимательно. Я рассказываю о последней встрече, о том, что Кира говорила. Становится тяжело, не спасает даже алкоголь. В душе словно разбилось стекло, что скрывало ее незримое присутствие. С новой силой обрушивается тяжесть потери.
— Я задам тебе простой вопрос, Володя: зачем это все? — говорит Нахвальский после того, как я пару минут молчу, вновь окунувшись в прошлое.
— В смысле? — спрашиваю я непонимающе.
— Зачем ты живешь. Цель твоего существования?
— Ну, не знаю, чтобы добиться всего…
— Зачем?
— Не знаю, что-нибудь великое сделать.
— Зачем?
— Вы ставите меня в тупик.
— Такой простой вопрос, Вова, и ставит тебя в тупик. А что будет, если поставить более сложные вопросы?
— Какие, например?
— Например, когда нужно будет сделать выбор между равнозначными вариантами с неизбежной потерей одного. Как выбрать? В твоем случае — никак. Тут нужен другой образ мыслей, иная степень осознанности.
— Есть у меня друг, — говорю я. — Тоже утверждает, что человеку нужна личная философия. Такая система ценностей, жизненных ориентиров.
— Жесткая система, я бы добавил. Исключающая возможность выбора и разночтений. И максимально нацеленная на движение вперед.
— И чем это поможет в сложившейся ситуации?
— Пониманием. И это уже много.
— Поясните? — прошу я.
— Знаешь, что в твоем случае, конкретно в этой ситуации, было бы хуже безответной любви? — спрашивает Нахвальский.
— Что?
— Любовь взаимная. Потому что зачастую она обнажает полную неспособность любить. И то, что ты считал самым главным, на поверку оказывается всего лишь страстью, влечением, влюбленностью. Ты сознаешь, что масштаб не тот. Человек остался, а ничего нет. И вы, как два случайных пассажира в купейном вагоне, не знаете, что делать: толи заговорить, толи молча ехать до конечной.
Это твое счастье, что все обрывается именно сейчас. Поверь старому практику. Уж лучше так, на пике чувств, пьянея от любви, и чернея от горя, чем со временем осознавать, что ошибся, и не иметь возможности что-то изменить. Просто приходить по вечерам в одну квартиру, и чувствовать, что вам лучше порознь. Но к тому времени ты так опутываешься обременительными связями, что проще молча сосуществовать рядом, чем резать по живому, следуя полумифической свободе.
— Да уж, отрезвляюще… — говорю я задумчиво.
— А знаешь, что бывает от любви неразделенной? — спрашивает Нахвальский, лукаво улыбается.
— Что?
— А ничего не бывает. Если, конечно, человек не идиот. А ты не идиот, Вова. Просто, чересчур впечатлительный. И забываешь, что все проходит.