Продолжаю говорить. Что-то важное и правильное, способное, на мой взгляд, донести до этой злобной, но, по сути, несчастной женщины всю низость ее падения. Но, глядя в темные, какие-то пустые и отталкивающие глаза, понимаю, что ничего не исправить.
Возможно раньше, в детстве, юности, когда это еще была молодая, неискушенная девушка, можно было повлиять, уберечь, спасти от этого состояния. Но сейчас время упущено. Есть черты характера, настолько глубоко въедаются, что исправить их никому не под силу. Только времени и затухающему естеству человеческой натуры.
Я еще по инерции то говорю, но понимаю, что тщетно. Что я делаю? Пытаюсь что-то доказать злобной, склочной бабе. Так и самому бабой можно стать, если уже не стал. От этих мыслей становится еще противнее. Кажется, что если Воблина еще хотя бы минуту будет перед глазами — не сдержусь, вырвет. Поэтому прерываюсь на полуслове, разворачиваюсь, иду прочь.
Воблина что-то визжит в спину, но стоит на месте, догнать не пытается. Я дохожу до лестницы, застаю методиста: бедную, забитую Воблиной женщину, постоянно плачущую после затяжных разговоров с начальницей.
— Спасибо вам, Владимир Ярославович, — говорит она, вытирая слезы.
— За что?
— За то, что поставили ее на место.
— Ладно, Валерия Павловна, бывайте!
— До свидания, Владимир Ярославович!
Спускаюсь на вахту, подхожу к расписанию. Смотрю на расписание. Группы, время, лекции. Все, это уже не для меня. Объявления, приказы — все уходит. Остается только горечь. Все, что мы начинали строить с Мининым, то, что хотели воплотить в жизнь, рушится, осыпается прямо на глазах.
Почему все так быстро? Еще вчера ты думал, что все хорошо, лелеял надежды и планы. А сегодня — раз! — щелчок пальцами, и твоя жизнь уже другая. Теряешь, теряешь, теряешь. Постепенно скатываешься во тьму, привыкаешь к ней. И вот, когда уже кажется, что это и не тьма вовсе, а тусклый свет, падаешь дальше. Еще глубже. Как долго это будет продолжаться?
Дорога домой тянется долго. Иду медленно, дворами. Мимо гомонящих детей, серых, как тени, стариков, бледных домохозяек. Жизнь — дерьмо. И просвета не будет. Никогда…
В контейнере для мусора копошится невзрачный человек. Заросший, грязный, с почерневшими руками. Единственный светлый участок — глаза, выцветшие, какие-то белесые. Человек замечает меня, отрывается от занятия.
— Молодой человек, — говорит печальным голосом. — У вас не будет пары рублей?
— Нет, — говорю я, продолжаю идти.
Но, почему-то останавливаюсь, возвращаюсь. Человек отрывается от контейнера, смотрит подозрительно. Я протягиваю пакет с бутылкой коньяка, говорю:
— На, возьми.
— Что это? — с неожиданным достоинством спрашивает человек.
— Бутылка хорошего коньяка.
Бродяга убирает руку.
— Я не пью, — говорит с обидой в голосе.
— Ну, продай ее, или обменяй, или поделись с кем-нибудь.
— Нет, — говорит бродяга, надевает на плечи рюкзак, берет потертый пластиковый пакет, и уходит.
А я так и стою с бутылкой в руках, ошарашенный внезапным отказом. Словно это что-то значит. И все же значит. Даже бродяга, человек без денег, положения отказывается от подачки. От взятки, что я даю ему, а, на самом деле, внутреннему чувству ущербности, в надежде показаться лучше, чем есть. По крайней мере, в его глазах. И своих.
Я подхожу к контейнеру, разжимаю руку. Бутылка падает на дно, устланное мусором. Ей недолго лежать здесь. Уже вечером, в крайнем случае, к утру, коньяк найдут убогие старатели. Может быть, помянут добрым словом. Или не помянут, что уже не важно.
Мир существует по неведомым законам. Я же сталкиваюсь только со следствиями. В таких условиях трудно делать выводы, что-то планировать, решать. Один росчерк, одно слово, один взгляд, и то, что когда-то было твоей жизнью остается далеко в прошлом. А зачастую лишаешься и его. Становится забытой сказкой сомнительного оттенка. По крайней мере, не тем, о чем можно сказать — это была моя жизнь…
Серега
Когда остаешься один, начинаются хаотичные метания, желание что-то изменить, куда-то бежать, как-то исправлять. Но от лихорадочности действий возможность выхода сводится почти на ноль. Поэтому я забиваюсь в дальний угол, и лежу, пережидая неприятности. Так будет правильно.
Я стал больше пить, меньше бывать в гостях. Чувствую себя волком во время охоты: вокруг флажки, куда ни побежишь — стреляют. Меня берут в кольцо, и вот-вот свалят. Остается пара выстрелов, еще немного, и тело перестанет двигаться, мысли остановятся, глаза остекленеют.