— Я тебя предупредил! Ты все понял? — говорит целый и невредимый Серега, возвращая меня в реальность. В убогий и жалкий финал моего позора.
— Да.
— И запомни, дважды я не повторяю, — говорит Серега, в глазах лед, я почти чувствую холод могилы. — Ну, ладно. Мне пора. Настенька, поцелуй на прощание.
Я вижу растерянность Насти. Ее слабость отражается в моих глазах. Она поворачивается к Сереге, вскользь целует. Тот явно не удовлетворен. Он прижимает Настю к себе, целует в губы. Я пытаюсь отвернуться, мысленно отстраниться — не получается. Они целуются, его язык у Насти во рту. Черт. Черт. Сердце бешено бьется. Время тягучее. Я опускаю взгляд, смотрю в тарелку. Серега встает, и, не прощаясь, уходит…
Мы сидим молча. Я не смотрю Насте в глаза. Она тоже потупилась. Весь мир сжался до размера кафе. И этот мир враждебен. Он хищно улыбается, ждет, питается слабостью, малодушием. В голове проносятся сцены. Мозг рефлексирует, пытается все исправить, представить так, как будто ничего не было. Или, что я герой, достойно выдержал, не сломался. Но это не так. От осознания щемит в груди, почти наворачиваются слезы.
— Поехали, Настя, — в горле першит от слов. Приливы отчаяния сменяются жалостью к себе.
— Вова…
— Не говори ничего, поехали.
— Тогда ко мне, — умоляет Настя.
— Хорошо…
Я ловлю машину, открываю ей дверь, сам сажусь рядом с водителем. Тот чувствует напряжение, спрашивает адрес и замолкает. Мы едем по вечернему городу. Окно рядом с водителем чуть приоткрыто. О лобовое стекло разбиваются капли дождя. В салоне свежо. Мне так плохо, что можно и умирать.
У себя Настя нежно обнимает меня, шепчет что-то успокаивающее. Как будто в моем малодушии виновата она. Мне тошно, но не сопротивляюсь. Стыдно за себя, за нее. Как так получилось. Лучше было сдохнуть, чем перенести такое унижение. Просто сдохнуть. Но теперь уже ничего не исправить…
Мне хреново, мне очень хреново. Хочется кричать, но ничего не выходит. Настя пытается помочь, через секс отвлечь, успокоить. Ничего не выходит. Она зачем-то выключила свет. В темноте, не видя друг друга, только чувствуя. Мне плохо. Как она не старается, у меня попросту не встает.
— Настя, я пойду…
— Куда ты, Вова? — в голосе неподдельная тревога. — Уже поздно. Не пущу.
Чувствую себя ничтожеством. Настя все понимает, но пытается утешить:
— Но сейчас-то я с тобой, Вова! — почти кричит. — Сплю я с тобой!
— И с ним, — говорю с горечью. — А со мной, пока он позволяет…
— Ты же видел, какой он! Он бандит! Он тебя убьет! Он нас обоих убьет!
Я хватаю куртку, почти вылетаю из квартиры. Слышу, как за спиной хлопает дверь.
Иду по улице, смотрю на машины, фары слепят, но это ничего. Ничего по сравнению с тем, что я потерял часть себя: безвозвратно, болезненно. Образ, что создавал годами, пестовал и лелеял. Конструкцию, представление о себе, пусть слегка искусственное, может даже заниженное, не имеющее отношения к реальности. Но, как на костыли, я опирался на него, чувствуя целостность личности.
И вот теперь все рухнуло. Еще один раз. Я иду, не замечая дождя, не обходя лужи. Иду, даже не зная куда. Потому что надо идти, надо устать, вытеснить из головы этот позор, снедающий меня стыд. Настя все видела. Мою слабость, мое отчаяние. Все, Настя для меня кончилась. Исчезнуть…
Нахожу киоск. Ослабшим, каким-то не своим голосом прошу у продавца бутылку водки. Тут же, отойдя на пару шагов, открываю. Запах спирта ударяет в нос. Делаю глоток. Кашляю. Водка горячей волной проваливается в желудок. Еще глоток. И еще. Пью, пока содержимое бутылки не уменьшается вполовину. А мне становится немного легче. Так, чтобы доползти до дома, укрыться одеялом, и уснуть, не чувствую от усталости ноги.
И еще, желательно, чтобы перед глазами не было Сереги. Стереть лицо, место, где против воли познакомились. Стереть даже Настю. Все, это не имеет значения. Отгородиться стеной, такой толстой, чтобы не чувствовать за ней присутствия врага, что публично унизил, стер в мелкую крошку.
Я иду по улице, размахивая полупустой бутылкой, потому что точно уверен, что ничего больше не произойдет. Не со мной. Кому нужен кусок падали, аморфного, ни на что не способного мяса? Моя жизнь закончилась там, в нескольких часах отсюда. А сейчас — просто агония тела, сердца, что в тщетной надежде качает кровь, стремясь оживить слабеющее тело. Я умер, и никто не заметил.