— Я умер! — кричу я в ночь. — Люди, я умер!
А потом жадно присасываюсь к бутылке. Пью, давлюсь, пью. Падаю в траву. А может, все закончится здесь, проскакивает шальная мысль. Но вижу лицо Сереги, слышу голос. Ничего не закончилось, говорит он, и не закончится. Ты будешь страдать. Ты, сука, будешь мучиться. Закрываю лицо руками, словно стараясь спрятаться, начинаю плакать. Сначала сдавленно, а потом громко, захлебываясь слезами.
У каждого из нас есть некий стержень, внутреннее ощущение себя. То, что позволяет относительно комфортно переносить тяготы и лишения жизни. В таких условиях основная задача — не сломать его: предательством, слабостью, или еще чем либо. Иначе — жизнь теряет хотя бы подобие смысла.
Я этот стержень сломал. И, вместе с ним, потерял значительную часть, пусть и мифической, не имеющей ценности, но моей жизни. И сейчас я лежу в мокрой траве, и реву, сотрясаюсь рыданиями.
А позже, когда уже не остается слез, только сухая, режущая холодные внутренности горечь, я поднимаюсь, и по пляшущей дороге иду домой. Водка должна спасти, хотя бы на миг убрать остроту, но происходит с точностью до наоборот. Я неудачник. Пьяный неудачник, что горько плачет, стоя на обломках.
Сегодня мне указали на место. И я согласился, трусливо поджал хвост. Стоит ли жить после этого? Глоток водки. Еще один. И еще. Я хочу отравиться, захлебнуться рвотными массами, как солист AC/DC. Только бы исчез стыд, горькое ощущение тотального поражения. Но я делаю еще глоток, и становится только хуже.
Ты уже ничего не изменишь, стучит в висках, ничего не исправишь. Это как получить положительные результаты анализа на что-нибудь страшное: все, дальше только горький и мучительный процесс умирания со слезами, депрессиями, и безразличием в конце. Даже у взрывной человеческой психики есть предел, пунктирная черта, после которой на все становится плевать окончательно.
Я неуверенной походкой иду домой, то и дело оступаясь, норовя упасть окончательно. Почти пустая бутылка улетает в ближайшие кусты. Мысли кружат лопастями вертолета, но постепенно затихают, уходят куда-то на второй план. Становится просто мутно, начинает тошнить. А в проблесках, когда муть отходит, появляются сцены из кафе. Я машу руками, словно стараюсь отогнать их, но ничего не происходит. Картинки лишь становятся все ярче, затмевая реальность.
Не помню, как оказываюсь дома. Словно в сумерках внезапно включили свет. Резкий, стерильный, как в операционной. Только не подействовал наркоз. А сейчас был бы весьма кстати. Но я лежу на кровати, в обнимку с болью, с рожей Сереги перед внутренним взором, и запоздалым желанием все изменить. Оказать сопротивление, биться до последнего. Даже умереть. Все лучше, чем так.
Вместо всего этого — кровать с бельем, что уже неделю как нужно менять, местами обшарпанные обои на стенах, не замолкающий телевизор с вечными убаюкивающими серенадами, и разрывающееся на куски сознание. Лучше умереть, крутится в голове мысль. Навсегда остаться в тумане, или что там, на той стороне?
Нет, нет, нет! Ну, почему все так? Почему именно со мной? За что, за что? Отдам все, чтобы этого не произошло! Поздно? Ну, хотя бы полминутки. Я перетерплю, я справлюсь. Только бы не стало этого гнетущего чувства, почти физической невозможности находиться в этом теле. Была бы Кира рядом, была бы сила и смелость. Но — напрасно. Как и все в жизни.
Я смотрю в потолок до тех пор, пока не начинается резь в глазах. А потом мгновенно проваливаюсь в долгий, какой-то липкий и тягучий кошмар, что, кажется, тянется целую вечность.
Неудачник
Наутро мне очень плохо. Ничего не хочется, нет сил. Сижу на кухне, у окна. Смотрю на деревья, дорогу. Но не вижу ничего. Все кончено, разрывает голову мысль. Все кончилось.
Ты просыпаешься утром, и осознаешь что в жизни, твоей жизни, почти не осталось ничего хорошего. Ты методически, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, теряешь все, что составляет ее стержень. Удар за ударом, порыв за порывом. В это утро ты точно знаешь, что ты неудачник. Оно пасмурное: тебе трудно дышать, шторы плотно закрывают окна. Вся комната в пыли. Пыль даже на тебе.
Ты лежишь на постели, и знаешь, чувствуешь, что от этого не уйти. Не изменить, не исправить. Как не исправить дождя, что идет три дня подряд, или того, что тебя бросила девушка. Каждый вписан в механизм. Только наш — искажен до полной неработоспособности. Поэтому ты вынужден прилагать чрезмерные усилия, чтобы стать хотя бы на уровень с середнячками.