Неудачник — это когда все напрасно.
Кажется, древние китайцы говорили, что если утром познал истину — можешь умирать в тот же вечер. Не ясно только, что делать остаток дня? Приводить дела в порядок? Или просто сидеть, глупо улыбаясь от осознания?
Взгляд не переходит с объекта на объект, устремлен куда-то внутрь, сквозь ненужное сейчас пространство. Время от времени перед внутренним взором появляется лицо Сереги. Душу разрывает стыд, хочется плакать от бессилия. Как жить с такой ношей?
Это как в игре, когда совершил ошибку, что перечеркивает с трудом собираемые достижения. Но в игре есть одно преимущество — всегда можно сохраниться. И начать заново, с момента, когда все еще можно исправить. У меня такого преимущества нет. А как хочется исправить!
Вернуться в прошлое, в то злосчастное кафе. В ином состоянии духа, чувствуя готовность. И спокойно ждать. А когда придет Серега, начать действовать непредсказуемо. Да, без разницы, главное — начать действовать.
Это черта, что отделяет тебя победителя от тебя неудачника. И всего один шаг в том или ином направлении. Один шагнет к победе, пусть страшно, тяжело и некомфортно. А другой остановится, и не переступит. Потому что лучше пресмыкаться, но не быть битым, отступить, забившись в угол, но не перечить сильному. И, сохранив спокойствие, не испытывая боли, окажется в дерьме, из которого не выбраться все оставшуюся никчемную жизнь. Высокая цена, выбор труса.
Мой выбор. Шаг, что хочется стереть любой ценой. Но я сижу на кухне у окна, и понимаю, что назад пути нет. Грудь саднит болью и горечью. Это послевкусие трусости, малодушия, что съест с внутренностями, будет грызть, перекусывая ребра, пока не доберется до сердца. Пока не сгрызет полностью.
Неудачник — это когда нет возврата.
Раздается звонок в дверь. Подскакиваю от неожиданности, сердце ускоряет ритм. По телу проходит волна мурашек, дыхание учащается. Я никого не хочу.
А вдруг Кира, проскакивает шальная мысль. Сердце бьется учащенно. Еще секунда, и я почти верю, что за дверью именно она: одумалась, поняла, что любит. Я вприпрыжку подбегаю к двери, резко распахиваю…
На пороге Игорь. Взгляд тяжелый, под глазами мешки. Не говоря ни слова, входит, чуть оттеснив меня. Я не протестую, потому что перед глазами так и стоит Кира — прекрасная, добрая, вернувшаяся. А разум все еще по инерции рисует счастливые картинки.
Если бы Кира вернулась, было бы намного легче. Но ее нет. Точнее есть, только не для меня. Поэтому я закрываю дверь, иду на кухню за Игорем.
У Игоря с собой два деревянных гроба. Небольшие, свежие, заклеенные сургучными печатями. Игорь ломает печать на одном. Чуть поддевает крышку, поднимает вверх. Она подогнана плотно, нужно прикладывать усилия. Еще чуть. Я вижу содержимое. Внутри ящичка — сено. Из его пряных объятий проглядывает бутылка. Этикетка серая. Алеет только дата. Четыре цифры. 1970.
Игорь бережно достает бутылку, ставит на стол. Слабый свет лампы проникает в темно-коричневое нутро сквозь тонкие стеклянные стенки. Там, за стеклом, другой мир. Концентрированное веселье, или отчаяние. Но — всегда отдохновение. Когда жизнь цепляет, железные когти смыкаются, есть выход слабаков. Он ведет туда, в эту темно-коричневую мглу.
— Вова, давай, на хрен, напьемся к чертям? — предлагает Игорь, по голосу слышно, что он уже сильно пьян. — Давай напьемся?
Я почти не слышу его слов, не вижу лица. Я словно в этой коньячной бутылке, за стеклом, что не выпустит, будет давить вечно. Пока кто-то не взломает сургучную печать, и не откроет деревянный гроб. Тогда меня не станет.
— Вова, сейчас мы с тобой будем пить, — говорит Игорь заплетающимся голосом.
Он вкручивает штопор в сургуч на пробке бутылки. Крошка сыплется на пол. Усилие — пробка выходит из горлышка. Игорь берет бокалы, пузатые, небольшие. Наливает почти до краев.
— Давай, Вова, выпьем.
Слова как гипноз. Я не думаю, не осознаю. Только беру бокал, и, одним глотком, как воду, выпиваю. Игорь делает то же самое.
— Такое дерьмо, брат, такое дерьмо, — говорит Игорь, еле выговаривая слова.
Я киваю, молчу. Взгляд выхватывает детали, но не ловит целое. Ножка бокала, выключатель на стене, гриф гитары. Стебель цветка, фрагмент узора на обоях, листы формата А4, крошки, ручки, корешки книг.
— Чем ниже ты падаешь, — говорит Игорь. — Тем выше можешь подняться. Если выживешь…
Наливает еще. Кажется, что густо-коричневая жидкость чуть блестит в бокалах.
— Там, внизу, — говорит Игорь. — Там нет понятия дна. Там нет направлений. Там и только там становится ясно, что не падал. И ты вверху. Только надо дожить. Вытерпеть. А это почти нереально. Потому что…