— Кто там? — раздается из динамика через несколько секунд.
— Я от Ильи.
— Заходи.
Дверь открывается. Вхожу в подъезд. Тут пахнет сыростью и мочой. Пол и ступени — деревянные: скрипят от шагов, в некоторых местах прогнили. Кажется, пройдешь еще несколько шагов, и провалишься в подвал. И не исключено, что там такой же деревянный пол, проломив который можно попасть непосредственно в ад.
Поднимаюсь на второй этаж. Четыре двери, из них только две железные. Сбоку деревянная лестница на чердак. Люк закрыт на замок и заколочен. Дверь старика простая, обитая кожзаменителем. Рядом звонок. Нажимаю. Раздается длинная трель. За дверью слышаться шаги.
— Кто там? — раздается голос.
— Владимир, — отвечаю я. — Я от Ильи. Он звонил вам.
Раздается металлическое бряцание, еще и еще. Такое ощущение, что старик открывает около десятка звонков. И это притом, что дверь можно вынести несильным ударом ноги.
Наконец, дверь открывается. И я застываю в недоумении. Передо мной, держась одной рукой за ручку, а второй опираясь на трость стоит тот самый скандальный мужик, что приходил к Натискову, и жаловаться на Карпину. Тот, что ищет правду, сидел на зоне, и любит поучать. «Молодым здоровье надо беречь», вспоминаю я его фразу.
— Ну, здравствуй, парень, — говорит старик.
Хотя, какой к черту старик. Это мужик: тощий, смуглый, в тонких очках. Правда, уже седой, но многие в пятьдесят лет седеют.
— Здравствуйте… — говорю я, делаю паузу.
— Гаврилыч, — помогает мужик. — Называй меня Гаврилыч. И давай на «ты».
Я так и стою на пороге, не в силах избавиться от оцепенения. Когда весь путь продуман, такие нелепые совпадения легко разбивают существующую в голове стройную картину. Сто делать, горит в сознании вопрос. Что делать?
— Что стоишь, заходи.
И я захожу. Гаврилыч закрывает дверь, отрезая от тусклого, но все же, света подъезда. В его квартире пахнет нафталином и пылью. Словно спускаешься в подвал больницы, где хранят белье.
— Пойдем на кухню, — предлагает Гаврилыч.
Я иду за ним по узкому коридору, мимо дверей в туалет и ванную. На кухне рядом с окном стоит стол, три табурета. Старый холодильник, раковина, небольшой шкаф для посуды и заляпанная плита.
— Присаживайся, — предлагает Гаврилыч.
Я сажусь на ближайший табурет, Гаврилыч рядом. Смотрит изучающее, словно что-то прикидывает. Между нами на столе раскрытый эротический журнал. На развороте девушка с внушительной грудью, и тонкой полоской трусиков. Во взгляде вожделение, руки гладят бедра.
Гаврилыч следит за моим взглядом, встает, захлопывает журнал.
— Знаешь, парнишка, что самое лучшее в оргазме? — говорит неожиданно.
— Что? — удивляюсь я.
— Ну, когда кончаешь?
Да, с ним что-то явно не так. Как будто переклинило. И опять полезли поучения.
— Что? — спрашиваю, делая вид, что интересно.
— То, что сразу после этого совершенно не хочется женщины. Я тебе точно говорю. И очень жаль, что это состояние длится недолго. Понимаешь, о чем я, парень?
— Не знаю, — только и говорю я.
— Да, точно, так и есть! Я всю молодость хотел, чтобы это состояние продолжалось постоянно. Чтобы на шлюх не размениваться, не страдать. Вот так.
Молчим. Но по Гаврилычу видно, что хочет продолжить. Только ищет повод. И, пока не закончит, про оружие говорить не станет.
— Вы не любите женщин? — спрашиваю я.
— Да, нет же, парень! Все из-за влечения, понимаешь? Пока полный ходишь, не выпростаешь все до капли, так на каждую засматриваешься. А сразу после этого глаза б мои ее не видели. Любую. И ничего не могу поделать. Прям сразу. Не было у тебя такого?
— Не знаю.
— Вот и я тоже не знал. Про это мало говорили. Все под замком. А теперь все можно. Тут и становишься этим, как его, шовинистом. Больше половины жизни за ними бегал — и все зря…
Гаврилыч разочарованно морщится.
— Так ведь и заразится недолго. Особенно в наше время. А я всегда говорю, что молодым надо беречь здоровье…
Последние слова словно переключают какой-то тайный выключатель в голове. Мне вдруг хочется встать, вбить Гаврилыча в стену. Или завыть от безысходности.
— А может, вы перестанете снабжать меня умными мыслями, и просто продадите пистолет? — зло спрашиваю я.
— Ты про этот? — спрашивает Гаврилыч, доставая пистолет из ящика стола.
— Любой! Главное чтобы стрелял! — отвечаю я раздраженно, но скорее по инерции, потому что взгляд уже прикован к стволу. И даже не замечаю, что от легенды ничего не осталось. Пропал коллекционер, остался алчущий оружия псих.