А на столе, в лучах света от заляпанного окна, лежит пистолет. Револьвер. Темное железо слегка бликует. На барабане в треугольнике читается аббревиатура «ГИС». Курок не взведен, но, от этого, смотрится более хищно. Рукоять потерта. Кому-то он, наверно, был хорошим другом, помощником и защитником. Но любая дружба металла с плотью недолговечна. Плоть уходит, остается лишь ее дополнение, то, чего не хватает человеку, чтобы чувствовать себя победителем.
— Тебе плохо, сынок? — участливо спрашивает Гаврилыч, вырывая из оцепенения.
— Не важно! Просто продай мне его! — говорю я тихим, враз севшим голосом.
Гаврилыч резким движением поднимается, приставляет ствол мне к животу.
— Я могу… помочь тебе… прямо сейчас… — говорит медленно, словно растирая по небу каждое слово.
Я смотрю на пистолет, чувствую давление ствола не живот. Курок не взведен, но если приложить чуть больше усилий на спусковую скобу, он взведется автоматически, и произойдет выстрел. Пуля войдет точно в живот, пробьет желудок, и выйдет рядом с позвоночником. Или останется в нем. А я умру, или останусь инвалидом. Но страха не чувствую, лишь раздражение. Если все прервется сейчас — хорошо! Только бы быстрее.
— Стреляйте! Или продайте пистолет.
Гаврилыч так же резко убирает пистолет, кладет на стол. Я выдыхаю. И замечаю, как дрожат ноги. Потом пальцы. Меня наполняет слабость, струится из глаз, что не остается незамеченным для Гаврилыча.
— Ты нормально держишься, парень, — говорит он. — Только грубый не в меру, и нервы ни к черту.
— Так вы продадите?
— Я всегда говорю, молодым нужно беречь здоровье, — опять начинает Гаврилыч. — Ты ведь не слушал?
— Что?
— Еще там, в администрации, ты не слушал…
И тут меня по-настоящему прорывает.
— Нет, не слушал, — зло говорю я. — А точнее слушал, и поражался. Вы знаете, сколько к нам таких ходит. Все чего-то хотят, требуют. А на самом деле, за редким исключением, — никчемные, корыстные люди, с чрезвычайно раздутым самомнением. Им все вынь да положи. А если не будешь проявлять расторопность, еще и обругают.
Попрошайничают, жалуются. Здоровые, трудоспособные люди! Или старики, которым не хватает внимания, но предостаточно бабской, жеманной стервозности, не зависимо от пола. Или искатели справедливости, что завалили жизнь, и словно пытаются оправдаться. Я устал от таких. У меня уже фильтры в голове появились, все ненужное убирают…
— Это цинизм, парень, — говорит Гаврилыч.
— Да, хрен с ним. Цинизм так цинизм. Я устал от паразитов, понимаете? От волков в овечьих шкурах. Где, покажите мне, нормальные люди? Или мы живем в разных вселенных?
— Ты запутался, парень, — говорит Гаврилыч. — И оружие тебе сейчас ни к чему. Но я уважаю твой выбор. Хотя, охотнее продал бы коллекционеру.
Понимаешь, у оружия тоже есть свой век. Отжив его, ствол становится достоянием времени, и место ему — в музее, но никак не на разборке. Пистолет к руке прикипает, и редкий ствол любит менять хозяина. Тем более, такой как этот. Тут важен масштаб личности. А ты запутался, дел наворотить хочешь…
— Пойми, Гаврилыч, мне действительно нужен пистолет.
— Я продам тебе его, — соглашается Гаврилыч. — Думаю, можно продать.
— Спасибо, — говорю я. — Можно подержать?
— Конечно.
Я беру пистолет, подношу поближе к глазам. Рассматриваю надписи, текстуру металла, глажу. Примеряю рукоять к руке. Она шершавая на ощупь, сидит хорошо.
— Только помни, — говорит Гаврилыч. — Твое оружие в любой момент может быть использовано против тебя.
Я вытягиваю пистолет, проверяю тяжесть. Удобно, хорошо. Целюсь в окно. Гаврилыч неожиданно хватает за руку, резко давит на ладонь, отчего пистолет выскальзывает, будто бы сам оказывается в другой руке мужика. Он направляет ствол в грудь, делает вид, что стреляет.
— Ты труп…
Так не честно, хочется сказать мне. Но понимаю, что действительно труп. Даже против Гаврилыча.
— Если собрался против серьезного противника, твой единственный шанс — неожиданность. Засада, темнота, выстрел в спину. Без ненужных сантиментов. Дашь даже небольшой шанс — ты труп.
— Спасибо, — говорю я. — Сколько с меня?
— Ты забыл про патроны, коллекционер.
— А у вас есть?
— Конечно!
Гаврилыч берет табурет, выходит. Долго роется на антресолях, шуршит бумагой, гремит инструментами. Возвращается со свертком.
— У нагана семизарядный барабан, — поучает Гаврилыч. — У меня тут около двадцати одного патрона разной степени испорченности. Патроны старые, но осечек должно быть минимум. Ты там выбери потом те, что лучше.