Что за бред? Сознание расслаивается, выдает что-то несуразное. От замкнутого пространства кружится голова. Хотя, может быть, виноват дешевый алкоголь. Я чувствую себя пленником, рабом, что оставлен умирать, привязанный к дереву. Цепи не разорвать, не разомкнуть звеньев. Дерево прочно, огромно. Можно дергаться, орать, пытаться выбраться. Но смысла нет. Все равно умрешь от голода. Все попытки лишь тратят и без того ничтожные силы, приближают неминуемый конец.
А над головой уже кружат черные птицы. Потому что они всегда кружат, когда видят слабого. Птицы уведут тебя прочь, склюют тело. Останутся лишь кости, что со временем обратятся прахом. Как будто ничего не было. А ведь, если задуматься, понимаешь, что ничего и не было.
Семен прав, все миф. Иллюзия, как говорили древние. Отражение отражения, что искривляясь, множество раз повторяет самое себя. А в итоге — лишь пустоту. Во всех доступных формах и размерах. Иллюзию, что точит наше существование, превращая миллионы киловольт энергии в труху истории.
На таком обширном полотне я — ничто. Ничто и Серега. И то, что случилось между нами. Еще она волна нашла на берег. После нее будут миллиарды и миллиарды волн в танце приливов и отливов. И память о каждой новой исчезает в прибрежном песке.
Серега жил по принципу «Все принадлежит мне!» Он смог подняться на ноги, сколотить организацию, взобрался на вершину жизни. Он с презрением смотрел на окружающих, он был выше. И пал от руки простого преподавателя. В один миг слетел с вершины. Но, падая, успел схватить меня. Утащил вниз почти с подножия. Такова жизнь.
Я пью крепкий чай, заедаю бутербродом с колбасой. Я думаю о месте в жизни, что удалось отхватить. Вспоминаю борьбу, с колыбели. И с каждой минутой кажется, что все было зря. Тщетно. Вся короткая жизнь видится одним затяжным падением. Что-то появлялось ненадолго, и тут же исчезало. Не за что ухватиться, нечего принять за фундамент. Когда падаешь, ничего не остается.
Все мы так падаем, думаю я. В разной степени. И каждому не за что ухватиться, потому что все вокруг — ничто. Предметный мир — лишь погремушка для ребенка, чтобы отвлекся, на время престал плакать. Все эти милые безделушки, от колец до вилл в теплых краях — всего лишь фетиши, погремушки, что призваны успокаивать, как-то закрывать от неминуемой смерти.
Ты все равно умрешь, но, когда есть все, или хотя бы часть из общепринятого набора, кажется, что смерть может не достать. Не заметит человека в склепе ненужных вещей. Поэтому ты работаешь, покупаешь, потребляешь. Ты бежишь от одного фантом к другому, стараясь доказать себе, что все не так плохо.
Плохо, реально плохо. Или, по крайней мере, никак. Ничего нет, и есть все. Две противоположенные точки на прямой твоей жизни. И ты, уже ближе к конечной. Но это всего лишь точка, за которой множество других. Так и бредешь всю жизнь, не осознавая, что конечной точки не существует. Несмотря на конечность.
Что-то я запутался. Любовь, месть, смерть, все смешивается в одну серую кашу, что именуется сейчас моей жизнью. Я умудрился попробовать всего, но ничего не удержал. Может быть, позвонить Кире? Или еще раз нагрянуть к Насте? Без разницы, ничего не хочется. Почти ничего.
Лишь время от времени тянет вернуться к подъезду, хотя бы мельком увидеть, что там изменилось. И еще очень хочется узнать, обрисовывали ли тело мелом? Или так делают только в плохих голливудских фильмах? А может быть, вход оцеплен, рядом с гильзами лежат черные в белую полоску линейки, тело прикрыто полиэтиленом, а вокруг ходят эксперты в белых халатах, масках и зеленых резиновых перчатках? Хотя так быть не должно — прошло уже больше недели.
И все же иррациональное стремление вернуться побеждает. Когда становиться совсем невмоготу, я надеваю одежду, что почти никогда не носил, выхожу из квартиры.
На улице ничего не меняется. Здесь прохладно и свежо. Все те же бабушки сидят у подъездов, все те же дети играют в песочницах и качаются на качелях. Их мир не рухнул, не разбился на куски. Они сохраняют себя, потому что никогда никого не убивали. А я — убил, и теперь хожу босиком по осколкам, силясь найти след, что стерся в крови миллионов тех, кто прошел до меня.
Иду к тому самому дому. Кажется, что все вокруг знают, что убил я. Каждый встречный смотрит осуждающе, но никто ничего не предпринимает. Может быть, это и есть то самое пресловутое право сильного? Но теперь от силы ничего не остается. Лишь усталость.
Я медленно бреду по знакомым улицам. Сворачиваю к стоянке. Через пустырь иду к дому. Здесь ничего не изменилось, только светит солнце. А так — все те же деревья, машины, люди. Я медленно иду к нужному подъезду. Пересекаю игровую площадку, сажусь на скамейку. Очень страшно. Кажется, что сейчас появится засада, схватит и на кистях застегнуться замки наручников.