— Не думай ни о чем, Вова, все будет хорошо. И не забывай вернуться…
— Спасибо. Я все понимаю.
— Ну, бывай, Вова!
— Бывай, Игорь!
Мы жмем друг другу руки. По глазам Игоря вижу, что не верит в возвращение. Но хочет, чтобы все стало как прежде. Чтобы деревья снова стали большими, а город — загадочным, манящим. Чтобы мы никогда не расставались, чтобы пели песни у костра в деревне Лени.
Игорь уходит, я остаюсь один. Через пару минут в купе заходит женщина с двумя детьми: парнем лет шестнадцати и девочкой-подростком. Они долго раскладывают многочисленные сумки. Дети переругиваются, мать успокаивает. Затем просит меня перелечь на верхнюю полку. Я соглашаюсь. Так даже лучше.
Наконец, поезд трогается. Я смотрю в окно, провожаю взглядом знакомые ландшафты, все эти промышленные постройки, деревянные домики, заборы. Под морось дождя, сквозь воду слез. Я уезжаю, и не чувствую, что вернусь…
К полудню родные края остаются далеко. Я забываюсь сном: неровным, вязким, неприятным. После перекусываю, и опять засыпаю. Усталость от пережитого выдавливает сознание в область сна. Ничего не хочется. Пусть реальность убаюкивает сон, а тело впитывает километры. Мне ничего не нужно.
Просыпаюсь рано утром. Ехать еще три дня. За окном зеленой стеной струиться лес. Иногда его целостность разбивают небольшие деревни, одинокие станции, затерянные в бескрайнем зеленом море. Я смотрю на домики, огороды. Хочется остаться в одном из них навсегда. В небольшом доме в деревне, что не отыщется даже на карте. Жить отшельником. Современным Робинзоном с персональной выделенной линией и безлимитным доступом к сети. Чтобы упиваться до пьяна сетевыми суррогатами настоящей жизнь, что суть еще один суррогат. Возделывать огород, перестать есть мясо. Завести собаку, ружье и схроны в ближайшем лесу. Жить автономно, почти свободно, и, может быть, счастливо. По крайней мере, без лишней головной боли, без жутких деревянно-цифровых стереотипов повседневного неделания.
Но вот деревня затирается зеленью, и я снова в купе, еду в место добровольной ссылки. И не видать мне домика в деревне, схронов с гречкой и макаронами, собаки и ружья…
Останавливаемся в крупном городе. Стоянка — сорок минут. Я выхожу на перрон. Здесь жарко, много народу. Продавцы предлагают еду, журналы, различные безделушки. Я хожу вдоль поезда, стараюсь ни с кем не сталкиваться, не реагирую на предложения что-нибудь купить.
И вдруг, снова знакомое лицо. Я оступаюсь, чуть не падаю. В нескольких метрах впереди стоит Серега. Смотрит в глаза, улыбается. Да, что за чертовщина?
По телу проходит волна мурашек, шевелятся волосы на затылке. Мне вдруг становится трудно дышать. Но никак не получается оторвать взгляда. Я так и иду, пока не натыкаюсь на кого-то мужика.
— Эй, уважаемый, осторожнее, — говорит он, поддерживая.
— Спасибо.
Оглядываюсь. Сереги нигде нет. Все, это едет крыша. Причем скрип черепицы слышен все отчетливее. Я снова один в потоке людей. И мне становится не по себе. Кажется, что кто-то наблюдает, высматривает меня среди прохожих.
Мы все заложники странного переплетения связей, огромной паутины, что делает нас обществом. Мы дергаемся, и по ней, как по нервной системе, передается эхо каждого нашего колебания. Они настолько множественны и, в конечном счете, системны, что, кажется, вся сеть пульсирует в едином ритме.
Неважно где ты и чем занят — ты в сети. Мы привыкли идти по жизни, не чувствуя и не замечая ее проявлений. Лишь в моменты огромного счастья или скорби что-то подобное проступает сквозь обрывки рутинных мыслей. Мы просто надеемся, что новый день принесет новую радость. Или, по крайней мере, не ввергнет в пучину нового отчаяния. И даже тогда, когда все очень плохо, а надежды тают с каждой минутой, мы еще ждем, неосознанно пытаемся войти в резонанс, чтобы выправить окружение, чтобы все стало так же уютно и привычно, как раньше. Как это бывает в голливудских фильмах, когда главные герои оказываются в затруднительном положении. Ведь это нужно только для того, чтобы зритель почувствовал, что путь к вечному счастью ведет через трудности, что нужно просто переждать не отчаиваясь.
Но часто получается так, что долгие и острые страдания — наша роль в этой сети, что от этого небольшого сгустка должны идти именно такие колебания, поддерживающие крохотную частичку общего ритма.
Эта мысль прорезает сознание как скальпель хирурга. Все закономерно даже в мелочах. Остается выяснить, предрешено ли? Скорее всего, да. Это схема с известным набором переменных в количественном соотношении со связями, входящими и выходящими импульсами. И все хорошо, но только в общей структуре не видно роли отдельного человека. Такого как я, или парня, соседа по купе, его матери и сестры. Зачем все это нужно? Зачем мы плетемся под плетью судьбы, поддерживаемые одномоментными инъекциями разбавленного счастья? Я так и не могу понять, что происходит. И происходит ли что либо? Я стою на перроне, в окружении людей, и не знаю, что делать дальше…