— Какая бы ни была философская, в ней нет смысла, если все — миф. А точнее, она может быть любой, если все не более чем миф.
— Ты прав. Она должна быть.
— Ну, вот, к примеру, у нас в администрации есть Глазова Маргарита Петровна, — говорю я. — Сука еще та! И как рукотворная философия поможет с ней работать?
— А просто. Она сука, потому что ты не знаешь к ней подхода, — отвечает Семен. — Ты просто уперся в ее исключительный негативизм…
— Ты бы тоже уперся, — перебиваю я.
— Если бы я упирался в каждую стерву на пути, — говорит Семен. — Я бы не достиг того, что ты сейчас видишь. Не стал бы таким. Пойми простую вещь, Вова, сук полно, и они будут всегда. Мне иногда кажется, что их большинство. Но это не отменяет того факта, что нужно действовать, куда-то в жизни двигаться. Несмотря ни на что.
— Да, у нас там нужно быть осторожным. Иначе недолго ходить по коридорам власти. Не дышится там легко…
— Это специфика власти, Вова, — говорит Семен. — Вокруг нее всегда ошивались негодяи и сумасшедшие. А, со временем, она и стала состоять из них. Почти полностью. Это на тебя и влияет, исподволь меняя сущность.
— Я чувствую себя крошечным исполнителем, пешкой в большой игре, — продолжаю я. — Даже не пешкой, а малой частью клетки доски. Игра разыгрывается сверху, она почти недосягаема. А все дерьмо фигур льется на поле. Я скоро начну захлебываться.
— Другого варианта и быть не может. По крайней мере, для тебя.
— А что я, рожей не вышел?
— С рожей у тебя все нормально, — смеется Семен. — Тут в другом дело. Не из того ты сорта людей. И вряд ли там приживешься, пока не мимикрируешь, а в итоге — станешь подобен. И, знаешь, я искренне надеюсь, что этого не произойдет.
И это говорит Семен, человек, что сделал состояние, удачно вписался в определенные круги, а теперь только приумножает капиталы. Я ему завидую. Потому что тоже хочу жить в элитном доме, ездить на дорогом джипе, ужинать в ресторанах и отдыхать заграницей.
— Ты чистоплюй, Вова, — продолжает Семен. — Причем, в хорошем смысле слова. Уж извини, другого определения не подберу. А еще слегка трусоват. Это я как друг говорю. Поэтому никогда в дерьмо по собственному желанию не полезешь. А если и полезешь, будешь страдать, и постоянно искать оправдания, мол, это я не сам, это так вышло. Что тебе еще остается? Только противостоять, стараться не утонуть…
— Этому разложению противостоять очень сложно, Семен. Я чувствую, как постепенно сдаюсь.
— А это потому, что у тебя нет философии, цели, кодекса поведения. Ты похож на ту песчинку на ветру, о которой говорил. А ветер нынче дует совсем не туда. Так что не удивляйся, если окажешься среди таких же песчинок в огне. И это хорошо, если из нас выплавят стеклянную вазу, или бокал. Только очень я в этом сомневаюсь. А, скорее всего, выплавят из нас, прости, стеклянный член. И использовать будут по назначению.
— Это точно.
— Да и Лапоть твой не так уж хорош, — говорит Семен. — Он тебя кинет. Когда перестанешь представлять интерес. Это вопрос времени.
— Об этом я и сам думал…
Я массажирую виски, надбровные дуги. Перед глазами круги
— И что делать? — Спрашиваю обреченно, заранее зная ответ. — Получается ведь, что все тщетно.
— И тем не менее. Нужно действовать, Вова, действовать. Не сидеть, и не ждать. Я так прождал начало жизни. И чего дождался? Развала семьи родителей, когда отец уходит в никуда, а мать еле сдерживается от самоубийства. Когда в семнадцать лет нет возможности пойти в университет, потому что нужно обеспечивать семью, искать работу, чтобы к вечеру было что поесть. Знаешь, как я спал по ночам? Как мертвец, потому что понимал, что выхода из этого нет, и только ночью можно на несколько часов забыться. А утром от отчаяния не хотелось открывать глаза. Целый день нужно было убиваться на тяжелой работе, среди людей без цели, жалких и опустившихся, как и я.
— Да… — только и говорю я.
— Знаешь, — продолжает Семен. — Тогда у меня не было даже мысли о тщетности бытия. Нужно было просто выживать. И не ради себя — для матери с сестрой. Так рождается философия. И уже потом, на этом запале, можно лезть в гору, не боясь шквального ветра и мороза.
Я колеблюсь, но, все же поднимаю болезненную, трудную для себя тему.
— Понимаешь, Семен, временами у меня возникает чувство, что все, к чему бы я ни прикоснулся — превращается в дерьмо, — говорю я. — Как царь Мидас, только наоборот. Такое ощущение, что ни на что не способен. А ведь хочется другого. Исключительности, избранности что ли?