— Зачем? — спрашивает Семен.
— Ну, не знаю, чтобы не быть как все. Не стать тупым быдлом, что только жрет, трахается и гадит…
— Это народ твоей страны, — перебивает Семен, в голосе осуждение. — Это твои люди. Все. Даже быдло, как ты изволил выразиться. Это наш народ. И ругать его не стоит. Критиковать, пытаться изменить, сделать лучше — да, но не ругать без смысла. Хотя бы только по тому, что избранные в нашем народе были. И много. И в нас, как потомках, течет их кровь. Поэтому каждый, даже упертый в тупизне и убогости — в чем-то твой брат. Или может им стать. Или станет его потомок. Не отказывай им в шансе.
Молчим. Семен поглаживает подбородок, смотрит задумчиво.
— Не знаешь, куда приткнуться, чтобы не измазаться в грязи, — продолжаю я. — Столько информации, противоречивых данных, что можно всю жизнь идти за фантомами. И умереть дураком. А хочется победителем. Или, хотя бы, частью чего-то большого, великого. А логически определить, что верно, а что нет — не получается. Только на сортировку вся жизнь уйдет.
— А умом здесь и не помочь, — говорит Семен, отрываясь от размышлений. — Здесь надо чувствовать. Только не нашими, ослепшими, слабыми чувствами. Чувства надо тренировать. Вот тогда можно в мусорной яме найти не просто что-то гнилостно-съедобное, но жемчужину, специально оставленную, в почти отчаянной надежде, что найдешь, и придешь.
— А как? Как это в себе воспитать? — спрашиваю я.
Семен не отвечает. Уже сказал все. Тут любой поймет. Только мне нужно конкретных инструкций. Последовательность действий, разбитую на короткие шаги. Чтобы не думать. И надзирателя построже, чтобы контролировал, указывал на ошибки, исправлял. Жизнь кажется огромным полем, в котором нет единой правильной дороги, а тропку в зарослях каждый прокладывает сам.
Мы еще какое-то время разговариваем. Семен рассказывает новости, спрашивает о моей жизни. Но серьезный разговор уже не выходит. Я вызываю такси, выпиваю немного виски на дорогу, прощаюсь. Семен приглашает заходить еще, хочет, чтобы я чаще звонил.
В подъезде немного задерживаюсь, хотя знаю, что везде установлены камеры. Стою на втором этаже, смотрю в окно. Фонарь освещает пространство перед домом. Дальше — другие дома, дороги, люди, наверно. И одновременно никого. Только я на втором этаже. А, скорее всего, нет и меня. Никто не знает, никто не вспомнит. Мы растворяемся в огромном количестве. Нас слишком много, чтобы помнить каждого. И, по сути, нас нет.
Сажусь в такси. Говорю водителю домашний адрес. Вспоминаю о Насте. Решение приходит сразу. Набираю номер.
— Здравствуйте, Владимир Ярославович, — кричит Настя из мобильника.
— Привет, Настя, — говорю я. — Говори адрес, и собирайся. Сейчас за тобой заеду.
Настя называет улицу, дом и квартиру. Я повторяю водителю. Ехать в другую сторону. Водила недовольно ворчит, но машину разворачивает. В машине достаточно громко играет радио Шансон. Прошу таксиста поменять радио. Он опять ворчит, но канал меняет. На что-то еще более невразумительное, насквозь искусственное, тошнотворное. Я откидываюсь на сидение.
— Приехали, — через пятнадцать минут говорит таксист.
— Подождите. Сейчас девушку захватим, и поедем по адресу, который я называл сначала.
Набираю Настю. Через пару минут она выходит. Я встречаю, сажу на заднее сиденье, рядом с собой. Водитель переспрашивает адрес.
— Хорошо, что ты позвонил, — говорит Настя, целует. — Я сегодня о тебе целый день думаю.
Это когда зачетку перелистываешь, и вспоминаешь, сколько учиться осталось? Или, может быть серьезно, думает, скучает? Может, я ей действительно понравился?
— А куда мы едем?
— Ко мне…
Настя улыбается. В темноте машины ее улыбка кажется какой-то мистической: белые зубы, губы, в красной помаде с блеском. Словно я в машине с вампиром, что через мгновение вопьется в шею, и будет держать, наблюдая, как медленно, вместе с кровью и страхом из меня выходит жизнь. А в темных, почти черных глазах не мелькнет даже тени сожаления.
Ночью мы долго занимаемся сексом. Прелюдия начинается еще на лестничной площадке. Настю это заводит.
Я несколько раз ненадолго засыпаю. Просыпаюсь, и снова оказываюсь в объятьях Насти. Все кажется каким-то нереальным, видится расплывчатым. Накатывает страх. Разум, будто эквилибрист на канате, качается в разные стороны, стараясь сохранить равновесие. Неужели я действительно оказался в мифе, про который говорил Семен? И теперь не выбраться. Потому что единственный выход из мифа — в хаос.