— Ну, блин, спасибо, друг! Поддержал…
Паша разводит руками:
— А ты как хотел? Все закономерно, чувак. Дунуть хочешь?
— Блин, Паша, ты же знаешь, я это не пробую даже. У меня горе, а ты — дунуть!
Паша улыбается сочувствующе:
— Горе, Вова, определяется количеством выпитого. А ты пьешь мало. И вопросов задаешь много. Я тебе что, дед мороз какой? Мне, Вован, вообще все фиолетово. Так что, не туда ты обратился. Тебе бы грудь, да побольше, чтобы поплакать всласть. А тебя бы пожалели. Давай, пей больше…
Паша наливает мне половину, себе лишь на донышко.
— К черту баб, Паша. От меня Саша ушла…
— Так вот выпьем, чтобы только она. А потом ты уходил сам. Понимаешь, в жизни нужно идти. Вот за это…
— Циник ты, Паша, — говорю, залпом пью, закусываю шоколадом.
— А ты как думал? Так и есть.
Когда алкоголь успокаивается, опять накатывает жалость. Острая, щемящая.
— Блин, как же все-таки хреново. Как хреново, — повторяю я.
— Baby, did you forget to take your meds? — спрашивает Паша.
— Что?
— Ныть прекращай, говорю. Хватит! Расклеился, как будто на это есть время. Сожрут так, и не подавятся. Ты, вообще, дальше-то жить собрался?
Я удивляюсь, смотрю перед собой:
— А к чему ты это спрашиваешь?
— А к тому, что если так ныть — ничего хорошего не выйдет. Если жить не хочешь — счастливого пути, передай там, в аду, привет от меня. А если еще хочешь дышать, то давай с нытьем завязывай. Впереди еще много всего. И, чувак, готов поспорить, что там жопа. Еще большая жопа!
Как бы плохо не было, а Паша прав. Все равно нужно дышать, жить, что-то делать. Есть доля юмора в том, что слышу такие слова от прожигателя жизни, но Паша — тип странный, кто знает, что там кроется, если копнуть глубже. Хотя, лучше не стоит.
— Слушай, Паша, я, конечно, понимаю, что глупо это спрашивать у тебя…
— Спасибо за комплемент…
— Ну, я имею в виду, с твоим-то образом жизни…
— А чем тебе не нравиться мой образ жизни?
— Подожди, не об этом сейчас. Паша, что мне делать?
Действительно глупо. Откуда Паше знать, что делать? Я должен сам решить, определить, как лучше. А не спрашивать пьяного завсегдатая клубов. Что же делает со мной боль.
— Не знаю, — говорит Паша, поражая откровенностью. — Что могу сказать? Спускайся вниз, развлекись, сними нормальную девчонку на ночь. Пей, гуляй, веселись.
— Вот так, через силу?
— Да тут половина народа через силу гуляет. И что? Show must go on! Мы никуда от этого не уйдем. Не уйдем, как бы быстро не шли. Мы обречены, хоть и не замечаем этого. И вообще, зря ты сюда пришел. Зачем тебе это?
— Я пришел к тебе. Поговорить.
— Да брось ты, Вова. Пожаловаться пришел. Но — забей, чувак. Давай лучше пить!
Паша опять наливает немного себе, и пол бокала — мне. Пью снова залпом. Уже не могу сопротивляться алкоголю. Боль проходит. Чувствую, что погребен здесь вместе со всеми. Мне вдруг кажется, что мы живем в обесточенном морге. Наш мир — морг. Темное помещение с каталками для тел. Бесхозных, ущемленных душами, кишащих червями. У каждого — только бирка с номером на ноге.
Мы используем, используют нас. И отбрасывают. А после этого тела догнивают в морге, неприкаянные и всеми отвергнутые. Как же они жалки. Никому не нужные, всеми забытые. Я чувствую их боль, уже не боль даже, а досаду. Серое чувство, что искривляет жизнь, не оставляет надежду.
И я очень боюсь. Боюсь стать таким, как они. Боюсь сгнить, оставив лишь прах. Боюсь не увидеть солнца…
Вспоминаю тех малолеток, что подходили к Паше, и чувство жалости усиливается. Жалко до слез. Кто спасет их, кто вытянет из бездны? Никто…
— А как же те девчонки? — спрашиваю.
Паша морщит лоб, вспоминает:
— Какие?
— Ну, те, что подходили к тебе в баре. Помнишь, брюнетка и блондинка? Как быть с ними. Ведь они, по сути, еще дети…
— Дети? — говорит Паша с улыбкой. — Ты знаешь, как они трахаются? Любой взрослой фору дадут. Кстати, не хочешь присоединиться?
— Пошел ты, — отвечаю беззлобно. — Ты пойми: они еще дети. Что с ними будет? Тебе же на них наплевать. Как и большинству окружающих.
Паша улыбается, только улыбка выходит печальной:
— Я открою тебе секрет: тут всем на всех наплевать, Вова. Всем и на всех…
После этих слов мне уже так противно, что не хочется оставаться в кабинке под номером 4а. Оказаться бы подальше. Как можно дальше отсюда. Или вмерзнуть в лед. Надолго. И не важно, оттаю ли когда, или так и останусь куском замороженной плоти в ледяной толще…
Быстро прощаюсь с Пашей. Для него это не неожиданность. Покидаю vip-зону, спускаюсь на танцпол. Там самый разгар вечера: полно народа, бар и столики с диванами почти все заняты. На встречу попадаются исключительно обдолбанные, дегенератские рожи. Даже у девчонок. Иду к выходу. Кто-то хватает за руку, останавливает. Пытаюсь сфокусировать зрение. Но стробоскоп, световые эффекты не дают сосредоточиться.