Катя, воодушевленная успехом, тянет куда-то. Мы уходим из компании вглубь клуба. Я уже настолько пьян, что не замечаю музыки, движущейся массы людей. Но понимаю, что Катя ведет в туалет.
Спускаемся по ступеням, заходим. Внутри дурно пахнет смесью травы, и человеческих выделений. Меня сильно тошнит. Склоняюсь над писсуаром, блюю. Катю, кажется, это не смущает. Как и еще несколько человек, что курят поблизости.
— Я ему говорю: «Э, иди сюда!»
— А он че?
— А он, сука, бежать!
— А ты че?
— Я его догоняю, сразу в торец. Херачу, и говорю: «Гони деньги, сука»!
— А он че?
— А че ему делать? Отдал все. Еще на орехи огреб. А потом, вроде менты появились, мы уехали.
— Нормально.
Мне немного легче. Но алкоголь отрезает от реальности. Словно во сне вижу, как Катя заводит меня в кабинку, я, шатаясь, пытаюсь поймать равновесие, прислоняюсь к стене.
Катя садится на унитаз, расстегивает мне ширинку. Начинает делать минет. Меня чуть не выворачивает. Студентка, которую я едва знаю, делает мне минет! Еще и похотливо постанывает, поглядывая в глаза. Вспоминаю, что через пару дней экзамен в ее группе. Все дело в нем. Зарабатывает дополнительные баллы…
Пытаюсь отстраниться, но ничего не получается. Я сильно пьян. А она еще улыбается, продолжая с большим усердием. Куда катиться этот мир? Куда я качусь?
Желание пропадает, не появившись. Что я делаю? Зачем? Еще раз пытаюсь отстраниться. Катя не дает.
— Владимир Ярославович, вам не нравиться? — спрашивает разочарованно.
Сдерживаю тошноту, отвечаю:
— Нравиться… Катя… только… я… устал… сильно… давай… потом…
— Хорошо, Владимир Ярославович, — легко соглашается. — Вам помочь выйти?
— Э-э… нет… иди…
Катя выходит. Я склоняюсь над унитазом. После, еле переставляя ноги, иду на танцпол, пытаюсь пролезть через шевелящуюся массу. Меня не пускает, держит сплетение рук, ног, тел. И сознание отключается…
Дальше — обрывки. Помню, как пытался звонить Саше, жаловаться, говорить, что она плохо со мной поступила. Помню слезы, что неприятно щекотали щеки. Помню отчаяние и страх, что уже не выбраться, не увидеть солнце. Страх, что погнал из клуба в ночь: без куртки, денег, почти без сознания. Помню, как падаю в сугроб, и еще долго лежу, свернувшись калачиком, пока не появляется непонятно откуда взявшийся Паша с курткой, садит в машину. Из колонок качает, окружая, тревожный речитатив:
— Кто это читает? — спрашиваю Пашу.
— Lissen2. Из Новосибирска.
— Зальешь на диск?
— Хорошо, металлер, — говорит Паша, улыбается.
Пока едем, словно повисаю в тумане, не чувствую тела, не отмечаю пространства. Только в мозгу, как пульсом, звучат слова сибирской команды. И становится немного спокойнее. Я опускаюсь ниже, я теряю, я страдаю. Но сейчас, в машине Паши, чувствую некое удовлетворение от свободного падения: вниз, во тьму, печаль и отчаяние. Да и не с таких уж высот падаю, чтобы пытаться вернуться.
Дома падаю на кровать в одежде, укрываюсь одеялом, и еще долго лежу, но не могу уснуть. Иду в туалет. Из зеркала смотрит кто-то другой, незнакомый, и страшный. Смотрю на него. И вдруг начинаю плакать. Плачу, как в детстве, и не могу остановиться. Так и засыпаю: привалившись к стене, в неудобной позе, плача, и до беспамятства вглядываясь в заляпанное зеркало.
«Чистый воздух»
А на утро, открыв глаза в постели, очень жалею, что проснулся. Лучше бы проспал несколько дней. Чтобы не помнить, не видеть, не чувствовать. Находиться в мути образов и красок. Поэтому переворачиваюсь на бок, пытаюсь заснуть снова.
И так несколько раз. По настоящему просыпаюсь ближе к обеду. Голова еще тяжелая. В ней эхом отдается каждый звук с улицы. Хочется чего-нибудь холодного, чтобы приложить ко лбу, а лучше сразу внутрь. Чтобы стало легче.
На улице идет снег, небо затянуто тучами. Темно и зыбко. Хорошо, что не надо на работу. Открываю окно, минуту стою рядом, охлаждаюсь. Не помогает.
Ужасно болит голова. Проверяю холодильник на предмет выпивки — пусто. Достаю из шкафа аптечку, нахожу аспирин. Выпиваю две таблетки. Через пару минут в голове что-то щелкает, становится немного легче. Снова ложусь, включаю телевизор. Мелькают картинки, звучит отдаленный, какой-то холодный голос. Я укрываюсь, но все равно холодно.