Хоть бы позвонил кто-нибудь! Но очень сложно дозвониться до абонента, чей телефон выключен. Я медленно встаю, несколько минут ищу рядом с кроватью блок питания. Нахожу, ставлю заряжаться. Телефон не сигналит смсками. Никто мной не интересовался. Саша не звонит…
Вспоминается прошлая (или настоящая) ночь. Паша, клуб, Катя. И странная безысходность. Обреченность. Словно все уже расписано, осталось только сыграть. Но не принять. Потому что больно. И страшно. Когда ты один, вокруг только снег и мгла. Как дед Митя. Только у него был улов. А что есть у меня? Ничего.
Хочется позвонить Саше, рассказать, как плохо без нее. Попросить, чтобы приехала, оказалась рядом. Но телефон не беру — лежу, пялясь в экран. Так проходит день: блеклый, тяжелый, нервный. В груди что-то бурлит, просится наружу: то неожиданными приливами радости, то резкими приступами отчаяния. Я стараюсь адаптироваться, представить, что Саши больше не будет. Никогда. Мы не встретимся, не посидим вместе в кафе, не будем спать в одной постели.
От осознания этого становится грустно. В носу щиплет, на глаза слезы. Вот так. Так заканчивается еще одна глава жизни. Долгая, местами нудная, но глава. Как знать, не последняя ли?
Звонок в дверь. Меня нет. Просто нет и все! Перестал существовать, растворился в воздухе. С сервера стерли файл. Может быть, я сейчас в корзине, но и это ненадолго. Уже чую, как кликают правой кнопкой мыши, наводят курсор на «отчистить корзину». И сознание согласно. Предательски согласно. Пусть будет так. Главное — не самостоятельно.
Звонок повторяется. Мерзкий звук. Сейчас бы встать, добраться до маленькой грязно-розовой коробочки, что висит рядом с входом, и отрубить звук. Колесико к минусу, чтобы не слышать, чтобы сердце не замирало, ожидая неприятностей. Лучше одному в квартире, без людей, под агонию телевизора. Забыться. Может быть, напиться, если будет совсем невмоготу. Но, ни в коем случае, не впускать людей, не позволять разрушить хотя бы подобие изолированности, защищенности.
Пришедший не стесняется, продолжает звонить. Настойчиво, грубо. Все же поднимаюсь, подхожу в двери, стараясь не шуметь. Просто посмотрю в глазок — кто такой наглый — и опять на диван. Даже звук отключать не буду. Лучше одену наушники, включу музыку громче.
Щурюсь, вглядываюсь. Кто там? Постепенно начинаю видеть фигуру, потом лицо. Это Леонид. Что надо? Зачем пришел так поздно, настойчиво звонит в дверь? А звонки не прекращаются.
— Леня, уходи! — говорю, а на глаза так и просятся слезы. — Уходи!
— Открывай, Вован! Ты же знаешь, что не уйду.
— Зачем, Леня?
— Открывай! Или будешь держать друга на пороге?
Я еще колеблюсь. Но решение уже есть. Конечно, открою, не держать же Леню в подъезде, в самом деле.
— Душно тут у тебя, — говорит Леня, снимая куртку. — Когда последний раз проветривал?
— Не помню.
Леня смотрит оценивающе, словно хочет увидеть что-то, подтверждающее или опровергающее внутренние догадки.
— Иди, ставь чайник. Замерз я адски.
— Ты разве не на машине?
— На ней, но замерз все равно.
Я ухожу на кухню, ставлю чайник. За окном уже темно. К стеклу льнут хлопья снега, блестящие в свете одинокого фонаря. Ночь не убрать, сколько света не ставь. Все равно останется, накопит сил, и ответит. Так будет всегда. Света не хватает.
— Ты уснул что ли, Вован? — спрашивает Леня.
— Что?
— Заторможенный какой-то. Давай, кофе выпьем, взбодримся.
— Давай.
Леня садится за стол. Я наливаю воды, кладу по паре ложечек растворимого кофе. Добавляю сахар.
— Как ты? — спрашивает Леня.
— А что такое?
— Мне Паша звонил, рассказал, как ты вчера в Ангаре зажигал. Сказал, что ты не в духе. Что случилось?
— Ничего. Просто напился.
— Так уж ничего?
— Ну, да. Что со мной случится, ты же знаешь…
Леня делает глоток, смотрит на стол. Не верит. Ему не понятно, почему я запираюсь, не говорю правды. А Паша всего не сказал, только последствия. Я опять вспоминаю ночь, Ангар. Теперь мне кажется, что в клубе не было людей. Живых людей. Это демоны, самые мерзкие и злые. Демоны из глубин бездны. И я — всего лишь их пища. Вчера меня съели. Сначала вынули душу, а потом съели. И ничего не исправить, не вернуться.
Ненавижу утро и день после чего-то плохого. Когда просыпается сознание. Перед глазами появляются прошедшие события. Те, что осядут на сердце горьким пеплом. Ошметками того, что уже не вернуть. Не исправить, как ни старайся.