Мы целуемся, не можем оторваться. Я медленно снимаю блузку, лифчик. Глажу грудь, целую, ласкаю всю. Кира отвечает, прижимает к себе, целует. Мы как два путешественника, что, после долгого перехода по пустыне, нашли источник. Я в ней, она — во мне.
Мы занимаемся любовью. Нежно и страстно, ласково и грубо. Одни в нежных объятиях реальности, такой небольшой и уютной. И никто не нужен. И никого нет. Только чувства, что плавясь, превращаются в ощущения, оборачивающиеся вздохами, тяжелым, страстным дыханием. Нам так хорошо, что кажется, небо приблизилось на расстояние вытянутой руки. Кира прекрасна в звездном сиянии. Только звезды светят не на нее, а из нее. Мне так хорошо, что хочется то ли смеяться, то ли плакать. Из колонок раздается приятная, приглушенная музыка. Марк Сэндман из Morphine поет:
Марк Сэндман умер от сердечного приступа. В 46 лет, прямо на сцене. Наверное, так и нужно умирать. На вершине, когда вокруг поклонники, под звуки оваций, и музыки, что наполняет существование смыслом. Спеть куплет, улыбнуться, и уйти. Но и это не важно…
Кира прекрасна. Я придерживаю ее за талию, вдыхаю тонкий, приятный аромат. Мне хорошо, но еще больше хочется, чтобы хорошо было ей. Хочется сделать ее счастливой, так, чтобы по-настоящему, без оговорок. А потом просто быть рядом. Все мысли пропадают, нас подхватывает поток. А Марк Сэндман поет:
А потом реальность взрывается сочными красками, звуками, снопом ярких ощущений. Кира прижимает к себе, будто боится, что я затеряюсь в этом великолепии. Я нежно держу ее, чтобы не потерять в водовороте нахлынувших чувств. Это излишне — не потеряю ни за что — но даже одна только ничтожная вероятность заставляет не отпускать. Держаться, как за осколок мачты держится утопающий в шторм. Потому что если отпустить — пойдешь ко дну, захлебнешься, перестанет биться сердце.
Я смотрю Кире в глаза, что греют так, что, кажется, плавится даже толстый ледяной панцирь, защищавший душу все эти годы. А Марк Сэндмен выводит тягучим речитативом:
А потом альбом Morphine The Night проходит весь. И еще раз, и еще. А мы с Кирой не покидаем постель. Нам приятно и спокойно. Хорошо, как бывает, наверно, в самые редкие моменты жизни, когда жесткая ода выживанию на время замолкает, оставляя краткий миг для острого чувствования живости, той самой, что робко прячется при малейшем диссонансе повседневности.
Кира шепчет мое имя, нежно гладит по волосам. Мы загораемся снова, с новой силой устремляемся навстречу друг другу. Время замирает, но его все равно мало. Не хватит даже вечности, что пролетит как миг, яркой вспышкой сгорая между наших влюбленных глаз.
Предложение
Утро наступает слишком быстро. Поспать удается совсем немного. Но мне хорошо — я с Кирой.
Просыпаюсь, чувствую ее рядом. Кира спит. Волосы разметались по подушке, из-под одеяла видна часть груди. Я наклоняюсь, целую. Не хочется никуда идти, достаточно оставаться с ней рядом. Но сегодня рабочий день, в администрации дожидаются бумаги, за которыми стоят люди с проблемами. Мое присутствие — обязательно.
Кира открывает глаза, улыбается.
— Тебе пора на работу, зайчик? — спрашивает.
— Да, Кира.
— Я сейчас сделаю завтрак, — говорит она. — А ты еще полежи, отдохни.
Кира уходит в ванную. Я ложусь, закрываю глаза. И все равно вижу ее: нежную после сна, теплую, родную. Я добился этого, Кира со мной! Душу охватывает ликование. Хочется встать и прыгать, несмотря на ранний час.
А потом Кира будит меня, зовет к столу. Я ем бутерброды, салат, запиваю соком. Так бы каждый день! Просыпаться с ней, начинать день вместе.
— Останься, Кира?
И надолго. Чтобы постоянно быть вместе. Чтобы ушла пустота. Потому что тебя не хватало, очень не хватало.
— Хорошо, — просто отвечает Кира.
Я иду в комнату, беру запасные ключи. Не верится, что Кира согласилась. Мы целуемся, я укладываю ее на кровать. Кира целует меня, увлекает за собой. Хочется остаться, забыть обо всем, и наслаждаться близостью. Но время идет — пора на работу. Мы прощаемся, Кира закрывает двери.