Сунде начал доклад. Речь шла о женщине в болоте и, вероятно, не только о самоубийстве, но и об убийстве. Мужа нашли мертвым у них в доме, в маленьком поселке поблизости от Марсвинсхольма. Ситуацию осложняло то, что несколькими днями раньше он был в Истаде и заявил, что жена хочет его убить. Однако полицейский, принявший заявление, отнесся к нему не вполне серьезно, потому что мужчина казался не в себе и сообщил весьма противоречивые сведения. Теперь надо было срочно разобраться в ходе событий, пока СМИ не вцепились в эту историю и не подняли шум из–за того, что заявление положили под сукно. Валландеру чересчур деловитая интонация Сунде действовала на нервы. Подобную манеру выказывать страх перед возможными намерениями СМИ он считал самой настоящей трусостью. Раз допущена ошибка, надо за нее отвечать.
Я бы отметил это спокойно, по–деловому, энергично и без паники, подумал Валландер. Однако ничего не сказал. Напротив сидел Мартинссон, улыбался ему. Знает, чем у меня сейчас занята голова, думал Валландер. Он на моей стороне, говорю я или молчу.
После совещания они поехали в дом, где был найден труп. С фотографиями в руках, обутые в бахилы, он и Мартинссон вместе с техником–криминалистом осмотрели комнаты. Внезапно Валландера охватило ощущение дежавю, он словно бы когда–то уже посещал этот дом и, как любил выражаться Леннарт Маттсон, проводил визуальный осмотр места преступления. Разумеется, здесь он не бывал, просто много–много раз делал то же самое. Несколько лет назад он купил на распродаже книгу, где речь шла о преступлении начала XIX века. И когда читал ее, поначалу нехотя, затем все более увлеченно, у него возникло ощущение, что он мог бы стать персонажем повествования и вместе с ленсманом [Ленсман — чиновник сельской полиции.] и провинциальным начальником полиции выяснять, как были убиты супруги–арендаторы на Вермдё под Стокгольмом. Человек не меняется, обычные преступления просто повторяют злодейства прежних поколений. Подоплека почти всегда кроется в нехватке денег или в ревности, а иной раз и в жажде мести. До него полицейские прежних поколений, ленсманы, начальники полиции или прокуроры делали такие же наблюдения. Сейчас, конечно, технически лучше фиксируются следы. Однако способность наблюдать собственными глазами до сих пор имеет решающее значение.
Валландер резко остановился, оборвал свою мысль. Он вошел в комнату супругов. Кровь на полу и по одну сторону кровати. Но внимание его привлекла картина, висевшая над изголовьем. Глухарь среди леса. Подошел Мартинссон.
— Работа твоего отца, верно?
Валландер кивнул, потом недоверчиво качнул головой:
— Я всегда одинаково удивляюсь.
— По крайней мере, он мог не опасаться подделок, — задумчиво обронил Мартинссон.
— Конечно, — сказал Валландер. — С точки зрения искусства это просто китч.
— Не говори так, — запротестовал Мартинссон.
— Я говорю как есть… Где орудие убийства?
Они вышли во двор. Под пластиковым колпаком лежал старый топор. Даже рукоять вся в крови, отметил Валландер.
— Разумный мотив есть? Сколько они прожили в браке?
— Прошлый год справляли золотую свадьбу. У них четверо взрослых детей и множество внуков. Все теряются в догадках.
— Может, замешаны деньги?
— По словам соседей, оба они были бережливые и скупые. Сколько у них денег, я пока не знаю. Банк разбирается. Но можно предположить, кое–что там есть.
— Похоже, случилась драка, — сказал Валландер после некоторого раздумья. — Он сопротивлялся. Найдем женщину, тогда поглядим, насколько она пострадала.
— Болото небольшое, — заметил Мартинссон. — Они рассчитывают найти ее в течение дня.
С унылого и безлюдного места преступления они вернулись в Управление. Летний ландшафт, подумал Валландер, на миг превратился в черно–белое фото. Покачавшись некоторое время в кресле, он снова набрал номер Эскиля Лундберга. На сей раз его жена ответила, что он в море. В трубке слышались детские голоса. Скорее всего, Эскиль Лундберг — тот парнишка с фотографии.
— Должно быть, он ловит рыбу?
— А что ему еще делать? У него там полтора километра сетей. Раз в два дня отвозит улов в Сёдерчёпинг.
— Угрей?
В голосе женщины сквозила прямо–таки обида:
— Если б ловил угря, ставил бы верши. Но угря нет. Скоро вообще рыбы не станет.
— Судно–то он сохранил?
— Которое?
— Большой траулер. NRG–123.
Валландер заметил, что она говорит все менее дружелюбно, прямо–таки недоверчиво: