В конце концов решаю оставить пока молодого человека в отряде под присмотром Хаджибатыра Бадоева.
Корабельников после длительной беседы с Майским доложил: по словам парня, он круглый сирота, воспитывался в детском доме, родных не имеет.
Это настораживает: так нередко говорят, когда хотят затруднить проверку.
В то же время учитель сообщил весьма важные сведения о гитлеровцах. Причем кое-что совпадает с данными нашей разведки.
Через два дня Глезин, Корабельников и я собрались с целью окончательно решить, как быть с Майским. Интересно, много ли он знает о нас?
Позвали учителя. За время пребывания в лагере он отдохнул, посвежел.
— Скажите, что вам известно об отряде?
— В деревнях говорят, будто лыжников не менее двухсот пятидесяти. Но здесь вижу только человек тридцать — сорок.
— Это все?
— Еще полагаю, среди вас есть работники НКВД.
Час от часу нелегче. Пожалуй, он знает о нас больше, чем мы о нем.
— Фантазер вы, молодой человек, — заметил Глезин. — Вам бы фантастические романы писать.
— Возможно, я и ошибаюсь, но по моим наблюдениям получается именно так. Когда этот товарищ, — Майский кивнул в сторону Корабельникова, — допрашивал меня, то предупредил об ответственности за дачу ложных показаний по статье девяносто пятой Уголовного кодекса РСФСР. Помню, был однажды в управлении НКВД Витебской области, вызывали в качестве свидетеля по одному делу. И предупреждали точно таким же образом.
Парень совершенно спокоен. Никакой заминки, ни тени смущения.
— Понимаю, вам трудно мне поверить, — сказал он. — Время такое. Но чем я могу доказать, что пришел к вам по призыву своего сердца?.. Воля ваша. Поступайте со мной, как найдете нужным.
Мы все-таки поверили Майскому и приняли его в отряд, поручив Хаджибатыру Бадоеву — отличному снайперу и разведчику — готовить новичка к боевой работе и некоторое время по-прежнему присматривать за ним.
Несколько забегая вперед, скажу: мы не ошиблись. Молодой белорусский учитель прошел свой партизанский путь, как истинный советский патриот. Вместе с группой подрывников он пустил под откос двадцать эшелонов с войсками и техникой противника, а также совершил много других славных дел.
Предрассветную тишину внезапно нарушили разрывы мин.
Отряд поднят на ноги, приведен в боевую готовность. Неужели наше охранение проглядело врага?
Но вот с северо-востока торопятся дозорные. Не снимая лыж, Борис Табачников подходит ко мне и докладывает:
— Сотни три — четыре гитлеровцев с разных сторон подошли к Забелью и открыли по нему минометный огонь.
Интересно, чем это вызвано? Охватывает беспокойство за Эдуарда Соломона и Сергея Челнокова, которые следили за Адамовичем. Удалось ли им уйти с хутора?
Но тревога за товарищей оказалась напрасной. Через некоторое время Соломон и Челноков пришли в лагерь. В самом начале обстрела они успели выскочить из дома и скрыться в лесу, а затем кружным путем добрались до нас. Спасся и Придеин с женой и ребятишками. Адамовичей не видели. Вероятно, они остались в Забелье.
Что же делать дальше? Над отрядом нависла серьезная угроза. Если немцы нагрянут в лагерь, достаточно нескольких мин, чтобы нанести нам серьезное поражение. Принимать в такой обстановке бой с противником, во много раз превосходящим наши силы, нелепо. Самое разумное — уйти в другое место, поглубже в лес.
С целью дезориентировать врага разделились на несколько групп. Каждая получила свой маршрут. Договорились встретиться ночью в определенной точке.
Жаль расставаться со своими чумами. Мы уже привыкли к ним. Удивительно уютными кажутся эти прокопченные дымом костров незатейливые жилища, «постели» из еловых веток, чурбаки вместо столов и стульев.
— Разведчики, вперед!..
Поздно ночью группы сошлись в условленном месте. Удалились от старой базы более чем на десять километров, а лес все такой же. И ложбинка будто та самая. Только наших шалашей не видно.
Уточняю по карте, куда мы забрались. Населенных пунктов и дорог поблизости нет. Обсуждаем: создавать ли здесь новую базу? Пожалуй, пока не стоит. Надо подождать. Возможно, гитлеровцы не обнаружат наш лагерь. Тогда вернемся обратно. К тому же сейчас люди очень устали.
Выставив дозоры, начали, готовить «постели». И тут неожиданно разгорелась дискуссия. Спорили о том, где лучше спать: на снегу или на голой земле? Одни утверждали, что в сугробе теплее, другие им возражали.