И вот пареньку повезло. Утром двадцать восьмого мая он пришел на свой огород, находившийся на окраине поселка, чтобы помочь отцу, который там работал. Отец сидел около хибары, имевшейся у них на огороде. Петя заметил: он чем-то взволнован.
— Ты что, папа?
— Ничего, сынок. Отдыхаю: уморился, — ответил отец. Помолчав немного, шепотом спросил: — Не разболтаешь никому?
— Никому.
— Гости у нас... Партизаны. Спят в хибаре на чердаке.
Этими гостями и были Соломон, Шаров и Рогачев, направлявшиеся к железной дороге Полоцк — Даугавпилс. Ночью, пробираясь огородами по окраине Булавок, они встретились с Петиным отцом, с которым наша разведка несколько ранее установила контакт. И Лисицын предложил им отдохнуть на чердаке, заполненном сеном.
Вечером, когда наши подрывники после отдыха в хибаре собрались уходить, Петя попросил их взять его с собой. Соломон — он был старшим в группе — сначала не хотел брать подростка. Но Петя страстно доказывал, что он уже почти совсем взрослый, говорил, что давно хочет сражаться против фашистов. И Соломон сдался: паренек пошел вместе с ними на железную дорогу.
Петя сразу же подружился с партизанами. Они научили его стрелять из пистолета, познакомили с основами подрывного дела.
В ночь на тридцатое мая группа вышла к железнодорожной линии, и юный партизан получил первое боевое крещение. Он помогал Соломону закладывать заряд под рельс, а Шаров и Рогачев охраняли их. Соломон рассказал мне, что Петя действовал смело и решительно.
Эшелон был взорван, группа благополучно вернулась в лагерь отряда.
Таким образом, когда я познакомился с Петей Лисицыным, он был уже в некоторой степени обстрелянным бойцом. Тем не менее мне не хотелось, чтобы такой юный паренек сразу же включился в полную опасностей боевую работу. И я определил его на кухню.
Петя оказался исправным помощником повара. Посуду содержал в образцовой чистоте, обед раздавал всегда вовремя. Однако, старательно выполняя эти обязанности, о» не терял надежды сменить поварской черпак на оружие и настойчиво просил послать его на задание.
Месяца через полтора Лисицын все-таки уговорил, чтобы его приняли в разведывательно-диверсионную группу Евгения Телегуева.
Несмотря на свою юность, Петя быстро освоил опасное дело и стал умелым подрывником. Он проявил себя как находчивый и отважный воин.
Яков Дмитриевич Павленко работал сапожником в отряде Михаила Мышко. Тихий скромный мастер трудился очень добросовестно. Всегда старался побыстрее и получше починить бойцам обувь. Заметит у кого-нибудь чуть отставшую подошву, сбитый каблук — сейчас же остановит:
— Ну-ка, браток, заходи ко мне, обувка твоя ремонта требует!
— Ничего, продержится еще.
— Давай, давай! — настаивал Павленко. — Тебе-то ничего, а мне очень даже чего. Сейчас подобью — и шабаш, а потеряешь подошву — новую придется ставить. А кожу-то достать нелегко!
Боец, покоренный этими убедительными доводами, заходил в землянку, снимал сапог и терпеливо ждал, пока Яков Дмитриевич не приведет его в порядок.
Такая внимательность Павленко имела еще и другую причину: сапожник уже много времени просился на боевое задание. А командир отряда Мышко обещал удовлетворить его просьбу лишь тогда, когда в отряде будет отремонтирована вся обувь. Но, вообще-то говоря, никакой надежды на то, что настанет такой момент, не было, и поход Якова Дмитриевича на задание откладывался на неопределенный срок.
Однажды зимой я и комиссар бригады Глезин приехали в лагерь отряда Михаила Мышко. Смотрим: на двери землянки Павленко какой-то шутник написал углем: «Сапожное ателье». Зашли в землянку.
Мастер, сидя на ящике, при свете двух коптилок подшивал валенки.
— Как настроение, Яков Дмитриевич? — спросил я.
— Уж больно тяжко вот тут... — Павленко ударил себя кулаком в грудь — Как сказали мне ребята, что фашисты жену мою, мать и сына шестимесячного порешили, дом спалили, так не могу я себе места найти... Не будет мне покоя, пока сам гитлеровцам не отплачу... Моих уж, конечно, не вернешь. Но должен же и я помочь, чтобы гитлеровцам ходу не было на нашей земле. Да и что люди скажут? Отсиделся Яков в голенище?
Я прекрасно понимал состояние Павленко. Во всей бригаде, пожалуй, не было хозяйственника, повара, конюха, медсестры, которые не просили бы послать их хоть разок на боевое дело.
По моей просьбе Мышко включил Якова Дмитриевича в диверсионную группу Елагина, отправлявшуюся в очередной поход на железную дорогу.