Не познай я нежности, то вряд ли бы осознал, что сердце способно было хранить в себе столько любви. Я не плакал, хотя Ариана просила меня открыться и не боялась принимать таким, каким я был на самом деле. Она открыто говорила мне пролить горькие слезы, если этого требовала моя душа. Если бы это принесло мне облегчение. Но они никогда не принесут мне этого, не дадут мне того, чего я хотел. А хотел я только Ариану с новым, здоровым сердцем.
Мы приехали в больницу около шести утра. Ариане было намного хуже, чем она показывала дома, поэтому ее забрали у нас в срочном порядке и сказали ждать. Кардиолог оказалась приятной женщиной и явно питала к Ариане более глубокие чувства. Она заботилась о ней. Не знаю, с чем это было связано, и дело не только в профессии.
Мы прождали несколько часов. Приехали Андрей с Владой, и родители все им рассказали.
Рассказали, что ночь была очень плохой для Арианы. Она стонала и плакала, крепко хваталась за мои руки и просила не позволять ей падать. И я вместе с ней плакал, потому что боялся, что тоже упаду. В конце концов, она все-таки вырвалась из сна, посмотрела на меня глазами, полными слез и боли, и сказала, что больше не может.
— Я устала, Глеб, – проговорила она, делая глубокий вдох. Я положил руку на ее грудь и почувствовал, с какой тяжестью сердце продолжает биться. Вспомните, как бьется сердце во время страха, а у нее так каждую минуту.
— Что мне сделать для тебя? – прошептал я. Поцеловав ее в губы, я стал наблюдать за тем, как не ровно поднимается и опускается ее грудь.
— Мне нужно в больницу. Анна Александровна поможет.
Вот и все. Таков был ее план с самого начала.
Жить до тех пор, пока не станет хуже.
Теперь стало хуже, и она надеялась, что врачи помогут ей безболезненно покинуть этот мир.
Покинуть нас.
Глава 31
Глеб
В реанимации у нее случился сердечный приступ. Врачи ввели ее в искусственную кому, чтобы состояние стабилизировалось, и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.
Впускали нас по одному, хотя Ариана лежала в отдельной палате. Когда я впервые вошел к ней, мне хотелось упасть на пол и закричать от вида. Вокруг Арианы вились разные трубки и аппараты, в руках много систем. Сама она была такой маленькой, что едва виднелась из-под одеяла.
В сознание она прийти пока не могла. Раньше у нее были канюли в носу, но теперь специальная трубка. Чуть загорелая кожа контрастировала на фоне белоснежных аппаратов, постельного белья и стен.
Я подошел к ней, сел рядом и аккуратно взял ее за руку. Холодная, безжизненная. Из глаз градом катились слезы. В эти дни я совсем перестал сдерживать себя, и от этого было легче. Вот о каком облегчении она говорила. Я успокаивался, затем снова взрывался и так несколько раз за день. Домой я практически не ездил. Мне хотелось всегда быть рядом, в случае если появятся новости. Никто меня не гнал.
Я поцеловал каждый ее палец. Перед глазами мелькали прошедшие недели. Я слышал ее смех и видел улыбку. Она была очень счастлива. Я ни разу не видел ее грустной. Только ночи всегда были самыми тяжелыми для нее.
Она спала. Крепкий сон, который позволяет ее организму хоть немного восстановиться перед пробуждением. Проснувшись, Ари́ не будет сильной, но кома позволит ей немного оживиться. Я хотел поскорее увидеть ее нежный взгляд и послушать голос. Снова запечатлеть в голове ее образ, чтобы навсегда сохранить его в себе.
Кардиолог сказал нам, что осталось пару недель. В списке на пересадку она стоит на первом месте, так что в любой момент Ариана может получить сердце. Мы не теряем надежду и не хотим верить, будто для всех нас осталась пара недель. Этого никогда не произойдет. Если надо будет молиться круглые сутки, я буду молиться. Не знаю, существует ли Бог на самом деле, но моя девочка верит в него. Говорит, что несмотря на свою тишину, он наблюдает за каждым из нас. Иногда нужно просто подождать.
Глава 32
Глеб
Сегодня утром меня отправили домой, чтобы я принял душ и привез остатки ее лекарств.
Когда я вошел в комнату, меня тотчас овеял аромат ее геля для душа. Розы. Много роз. Пионы. Персики. Я вдохнул как можно глубже, упал на колени и громко закричал, раздираемый долгими муками боли. Мне нельзя было себя вести подобным образом в больнице, но здесь я мог делать что угодно и делал это, потому что у меня больше не было сил.