Брюхо купца колышется, уста разверзаются для улыбки.
– Ну, это голь, шмоль и компания, – говорит он, лезет в карман за пяти-алтынным и суёт его в руку дворнику.
– Много, сударь, благодарны, – кланяется тот и продолжает свой путь с вёдрами.
Купец выходит за ворота, и остановясь на мостках, смотрит на речку. По речке, в барочных лодках, купленных за два с полтиной, катаются дачники. Лопата заменяет руль, вместо уключин весла прикреплены верёвками к палкам. Вот три чиновника катают барышню в соломенной шляпке; двое на вёслах, один на руле. Гребли, гребли они, заехали в ботвинью и сели на мель. Барышня визжит.
– Помилуйте, чего вы? Страшного тут ничего нет. Мы сейчас на баграх пройдем, – утешают они её, вскакивают с мест, упираются вёслами в грунт, но ещё больше залезают на мель.
Лодка не идет ни взад, ни вперед.
– Ну, что-же вы наделали? Как вам не стыдно! А ещё хотели на Лаваль-дачу. Как-же мне на берег-то попасть? Ведь не в брод же идти, – чуть не плачет барышня.
– Не беспокойтесь, Анна Дмитриевна, сейчас мы вас снимем с мели и доставим на Лаваль. Эй, почтенный! – кричат гребцы мужику на барке. – Сделай милость, влезь в воду и сними нас с мели!
– На полштоф дашь? Меньше ни копейки! – отвечает мужик и, почесывая спину, отворачивается.
– Ах, Боже мой, дайте ему. Пусть он нас снимет с мели, – упрашивает девушка.
Гребцы переглядываются друг с другом и шарят у себя в карманах.
– Миша, есть у тебя деньги? У меня в том сюртуке остались.
– Нет, я дома забыл. Нет-ли у Феди?
– У меня всего восемь копеек.
– Врёшь, ты вчера у экзекутора занял целковый.
– Не целковый, а пятьдесят рублей занял у экзекутора, – вспыхивает как пион Федя, – но они у меня дома. – Почтенный, ну, сними сапоги и спустись в воду. Мы тебе восемь копеек дадим. Все-таки на шкалик.
– И мараться не стоит. Уж коли сел на мель, так и сиди, – бормочет мужик и даже не оборачивается.
Гребцы почесывают затылки.
– Ах, Господи! Так как-же нам быть-то? – восклицают они хором. – Нужно самим раздеваться и лезть в воду.
– При мне-то? Что вы! Разве это возможно? Да вы с ума сошли, – говорит барышня.
– Да вы, Анна Дмитриевна, не беспокойтесь. Мы только снимем сапоги и засучим штанины, а остальное всё будет в порядке. Видали в театре венецианских рыбаков? вот и мы так-же.
– Нет, нет, это невозможно! Всё-таки ноги ваши…
– Только до колен; брюки и весь остальной состав останутся. Ну, посудите сами, что ж нам делать! Не прибыли же воды ждать. Наконец, вы можете отвернуться, закрыться зонтиком.
– Попросите вон у тех мущин, что на лодке, чтобы они попробовали нас за веревку потянуть. Киньте им веревку от нашей лодки, – упрашивает барышня. – Господа, будьте столь добры, не можете-ли?.. – обращается она к гребцам другой лодки.
Делается буксирная попытка, но тщетно. Лодка так и врезалась.
– Делать нечего, надо раздеваться. Отвернитесь, Анна Дмитриевна. Федя снимай сапоги!
– Я сниму, но пусть и Вася снимет. Все и влезем в тину. Снимай Вася.
Вася смущен.
– Не могу я при ней снимать сапоги, – шепчет он. – У меня внизу не чулки, а портянки. Ну, что за вид?
– Важное кушанье! – у меня и того нет, я на босу ногу.
– Не кричи, пожалуйста. Ты другое дело, за ней не ухаживаешь, а я виды на неё имею. Наконец, вы и двое можете стащить лодку.
– Нет, вдвоём мы не полезем! Ужь лезть, так лезть всем троим.
– Да пойми ты, я на линии жениха. Я ей два раза по фунту конфект подарил и ликерное сердце.
– И как это, господа, вы на гуляньи и вдруг без денег? – говорит девушка.