Мясники, зеленщики и мелочные лавочники просто караулят дачников.
– Нет, уж я в гроб лягу, морозом заморю, а эту полковницу без денег с дачи не выпущу! – говорит мясник, стоя на пороге своей лавки и спрятав руки под передник. И ведь что ни на есть лучшия места, окаянная, брала: то вырезку, то ростбиф. Вот олухи-то отпускали! – кивает он на приказчиков. – Кружевницу тут до чего она запутала! Сама у неё кружева в долг брала и сейчас-же соседям продавала. Вчера та проходила мимо – плачет.
– Про чиновника из четырнадцатого номера слышал? – откликается мелочной лавочник. – Табашник и я караулили его, караулили. Перевёз потихоньку одежду, подушки, посуду, да и исчез с дачи. Мебель-то не его была. За город отметился. У табашника тридцать восемь четверок табаку, гильзы, да два рубля деньгами брал. Тюфяк даже свой перетащил. Тюфяк-то духом надувался. У надувного человека и тюфяк надувной.
За утренним чаем сидит мать с дочерьми. На лицах какое-то озлобление. Молчат. На улице дождь.
– Вот, просились на дачу, а что сделали хорошаго? – первая прерывает молчание мать. – С чем мы теперь съедем? Говорили: женихов найдём, на лёгком воздухе мужчины влюбчивее. Влюбчивее на легком воздухе – это точно, но только тогда, когда за невестами есть прилагательное. А за вами только по выеденному молью беличьему салопу. Где они, женихи-то?
– Ах, маменька, кто же знал, что будет эта самая мобилизация? – откликается старшая дочь. – Гвардия в походе, наконец, ратники. Более половины женихов на войну ушло.
– Гвардия! Да разве вы гвардейския невесты? Уж хоть-бы калек себе, или пожилых вдовцов залучили.
– Нет, это уж год такой, – добавляет младшая дочь. – Неурожай на женихов. Вон фруктовщицы и почище нас – штукатурились, штукатурились целое лето, плясали, плясали, а что выплясали и выштукатурили?
– Так за фруктовщицами, по крайней мере, хвост был, а вы всё в одиночку бегали.
На балконе появляется дворник и слегка стучит в стекло.
– Ах, опять этот несносный дворник! – восклицает мать. Что тебе, любезный?
– Будто уж не знаете что! – говорит с балкона дворник. – Полноте притворяться-то! Знамо, за деньгами пришел.
– Я ведь тебе сказала, что в конце лета деньги отдам.
– Да ведь теперь конец и есть. Хорошие люди съезжают уж. Помилуйте, месяц хожу…
– Друг мой…
– Нам вашей дружбы не надо. Пусть она при вас и останется, а нам деньги пожалуйте.
– Я сказала – в конце лета, в конце лета и отдам. Мы ещё и не думаем съезжать; мы еще и половину сентября проживём. Ведь тебе за воду заплочено.
– Ну, господа! – разводит руками дворник. – И куда это только хорошие господа девались?
– Машенька, вынеси ему двугривенный на чай, авось отстанет.
– Но, маменька, у нас всего шесть гривен…
– Вынеси, говорю.
Дворнику выносят. Он взвешивает двугривенный на руке, смотрит на него, чешет затылок, плюет и сходит с балкона.
Вот из дачи выезжают возы с мебелью. Кухарка сидит поверх всего, на диване. В руках у неё кофейная мельница и кот в мешке. Горничная осталась, чтобы ехать с господами в карете. Карета стоит тут-же. Горничная, стоя у ворот, прощается с соседским лакеем. Глаза её заплаканы.
– Прощайте, Пелагея Дмитриевна, не забывайте нас грешных! – говорит лакей.
– Вы-то не забудьте! Поди, переедете в город и плюнуть не захотите.
– Мы-то вас будем помнить в самом разе, а вот вы, как приедете в город, сейчас и начнёте мужской пол обозревать. Ну, смотришь, мелочной лавочник какой-нибудь сережки в два двугривенных подарит, а то росписную чашку.
– Зачем такия низкия слова?
– Затем, что ваша сестра простор любит. Мы на Васильевском острове, вы на Песках.
– Это вот вы – так завсегда непостоянное коварство в себе содержите, а мы никогда. Сами же вы разсказывали, что вам ваша нянька англичанка глазки делает.
– Англичанка нам всё равно, что плюнуть, да растереть. А у вас, опять же, барин, и человек молодой.
– Барину у нас от барыни хвост пришпилен. Прощайте, однако, пора! Вон наши уж в карету садиться хотят! – суетится горничная и протягивает руку.
– С холодным жаром и прощаться не хочу, – отстраняет руку лакей.
– Какого же вам еще прощанья надо? Ведь уж вчера, простилась по-настоящему.
– Как какого? Чтоб в губы… Шутка – целое лето гуляли вместе!
– В губы нельзя, – народ… Вон мелочной лавочник смотрит… дворник стоит.