И вот пришло время последнего пути. Четверо мужчин подошли к гробу, чтобы вынести его. Тамару, поддерживаемую под локти, подвели к двери. Она смотрела, как деревянный ящик уносят из дома, который теперь казался всего лишь склепом воспоминаний.
Гроб качнулся, задел косяк. От толчка дрогнула старая выцветшая накидка, висевшая на большом зеркале в прихожей. Ткань соскользнула и упала на пол бесшумно, словно призрак. Никто, кроме Тамары, этого не заметил.
В тот же миг гроб проносили мимо зеркала. И Тамара увидела. Не просто отражение деревянного ящика и несущих его людей. Она увидела его лицо — бледное, с закрытыми глазами, плывущее в глубине старого ртутного стекла. Оно было там лишь мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы время остановилось. Взгляд её прилип к отражению, и по спине пробежали ледяные мурашки.
Похороны завершились. Дом наполнился, а потом опустел от людей, их голосов, звона посуды. Она осталась одна. Тишина ударила по ушам, густая и тяжёлая. Она бродила по комнатам, касаясь вещей, которые больше некому было трогать. Его очки на тумбочке, зачитанная книга, тапочки у кресла. Каждый предмет кричал о его отсутствии — тихим, настойчивым криком.
Ночь наступила тяжёлая, беззвёздная. Тамара не могла уснуть. Встала, чтобы попить воды. Маршрут лежал через прихожую. Она шла, глядя в пол, но краем глаза поймала движение в углу. Сердце ёкнуло, как от удара током. Она осмотрелась. Никого. И тогда её взгляд упал на зеркало. Накидка всё ещё лежала на полу свернутой тряпкой.
И он был там.
Василий стоял в глубине зеркала, бледный, в своём лучшем костюме, в котором его и похоронили. Глаза были открыты и смотрели на неё — взгляд полный бездонной, безмолвной тоски. Он не был призрачным или размытым. Он был реален, как сама Тамара, только отделённый от неё холодной, непреодолимой гладью стекла.
Она вскрикнула и отшатнулась, зажмурилась. Когда снова посмотрела, в зеркале была лишь она сама — испуганная, осунувшаяся пожилая женщина в ночной рубашке. Но по спине у неё полз ледяной пот, и воздух пах озоном и старостью.
Уснуть после этого она долго не могла. А когда сон всё же сморил её, он принёс с собой кошмар.
Она стояла в темноте перед тем самым зеркалом. Из его глубин доносился голос Василия, знакомый, но с новыми, жуткими нотками — звук, похожий на шелест сухих листьев и скрип старого дерева.
— Тамара… Тамка… Выпусти меня. Мне тесно. Мне темно. Выпусти, прошу тебя.
Она пыталась отойти, но ноги были прикованы к полу. Лицо мужа возникало перед ней, искажённое мольбой.
— Я не там, где должен быть. Зеркало — это дверь, а она закрыта. Помоги мне. Выпусти.
Она проснулась в холодному поту, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.
Так начинались её сумерки. Дни были пустынными и тихими, а ночи наполнялись ужасом. Каждую ночь, проходя мимо прихожей, она видела его в зеркале. Он не угрожал, не делал резких движений. Он просто стоял и смотрел на неё тёмным, умоляющим взглядом. А потом приходил сон. Один и тот же. Слова «выпусти меня» звучали в её голове даже после пробуждения, становясь навязчивой, сводящей с ума мантрой.
На четвертый день Тамара почти не могла подняться с кровати. Она не ела, не пила. Руки дрожали. Отражение в зеркале днём пугало её больше, чем ночной призрак: это была измождённая, седая старуха с безумными глазами. Она понимала — так жить больше нельзя.
Вспомнила про Розу. Старую Розу, которую в селе за глаза называли знахаркой, а то и колдуньей. К ней шли, когда медицина была бессильна, когда теряли скот или любовь, когда болели дети. Тамара, женщина советской закалки, всегда сторонилась её, считая пережитком тёмного прошлого. Но сейчас это прошлое стало её единственной надеждой.
Она кое-как доплелась до крайней хатки на окраине села. Роза открыла сама. Маленькая, сгорбленная, с лицом, испещрённым морщинами, и пронзительными, карими глазами, которые видели слишком много.
— Заходи, Тамара. Чайку попьём, — голос у неё был хриплый, будто простуженный, но в нём чувствовалась сила.
— Не к чаю я, Роза, — голос Тамары предательски дрогнул. — Беда у меня.
Она рассказала всё. Про зеркало, про сны, про леденящие душу слова «выпусти меня». Роза слушала молча, не перебивая, и её глаза становились всё серьёзнее, темнее.
— Это он не упокоился, — наконец вымолвила знахарка. — Душа зацепилась. Не за вещи, нет. За тебя. Сильная была связь у вас, хоть и нелёгкая. Зеркало — оно граница. В тот миг, когда накидка упала, а гроб мимо несли, он в эту границу и глянул. И застрял. Ни там, ни тут. Мука для него, и для тебя погибель. Надо отпускать.