— Как? — простонала Тамара.
— Ночью всё сделаем.
Роза собрала свою сумку: несколько свечей тёмного воска, пузырёк с маслом, пахнущим полынью и ладаном, пучок засушенных трав, старую, истёрзанную книгу с обложкой из потрёпанной кожи.
Ночь была особенно тёмной и безмолвной, будто мир затаил дыхание. Они вдвоём сидели на кухне при выключенном свете. Тикали только часы да потрескивала свеча, которую Роза зажгла первой и поставила на стол. Пламя отбрасывало пляшущие тени на стены.
— Скоро время, — сказала Роза. — Когда он явится, ты ничего не бойся. Стоять должна, где скажу.
Тамара кивнула, сжимая в ледяных пальцах подол своего халата.
И он пришёл. Сначала воздух в прихожей стал густым и холодным, как в склепе. Затем в зеркале, в кромешной тьме его глубин, появилась бледная точка. Она росла, принимала форму, очертания. И вот он уже стоял там, как и прежде. Его глаза в этой ночи горели немым страданием.
— Сейчас, — шёпотом скомандовала Роза и толкнула Тамару вперёд, к самому краю зеркала. — Смотри на него. Не отводи глаз.
Сама же знахарка встала сбоку, зажгла ещё две свечи и поставила их на табуретки по обе стороны от зеркала, так что свет падал прямо на стекло, озаряя застывшую фигуру покойника. Она открыла книгу и начала читать. Это была не знакомая церковная молитва, а что-то древнее, на непонятном языке, полное гортанных звуков и тягучих интонаций. Воздух загудел, задрожал, словно заряжаясь незримой силой.
Василий в зеркале не шевелился, но выражение его лица начало меняться. Тоска сменялась болью, боль — надеждой. Стекло задрожало, заколебалось, как поверхность воды под ветром.
— Тамара! — крикнула Роза. — Скажи, что ты его отпускаешь!
Тамара, парализованная страхом, смотрела в глаза мужу. Она видела в них всю их совместную жизнь: ссоры и примирения, радости и горести, рождение детей, молчаливые вечера, его последнюю улыбку на больничной койке. И любовь. Да, там была и любовь — запутавшаяся, израненная, но настоящая, живая.
Слёзы хлынули из её глаз. Голос, который она сама не узнала, вырвался из уст:
— Иди, Вася! Иди, милый! Я тебя отпускаю! Не держу! С Богом! Спи спокойно, мой хороший.
В тот же миг Роза крикнула последние слова молитвы и резко дунула на свечи. Пламя погасло, и прихожая погрузилась в кромешную тьму на несколько секунд — тихих, абсолютных, всепоглощающих.
Тамара зажмурилась. Когда она осмелилась открыть глаза, Роза уже включила свет.
В зеркале отражались только они сами. Никого больше.
Но в ту последнюю секунду, перед тем как погасли свечи, Тамара успела увидеть, как лицо Василия прояснилось. Вся мука с него ушла. Он выглядел спокойным и молодым, каким она помнила его давным-давно. И он улыбнулся. Легкой, светлой, благодарной улыбкой. И растворился, не оставив и следа.
Тишина в доме была уже не давящей, а мирной, умиротворяющей, как после долгого дождя.
— Ушёл, — выдохнула Роза, убирая свечи. — Теперь и он свободен, и ты.
Тамара легла в постель и впервые за много ночей уснула сразу, без сновидений. А утром, проходя мимо зеркала, она накинула на него новую, свежую ткань. Не из суеверия, а как символ. Символ того, что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Чтобы живые могли жить, а мёртвые — наконец-то обрести покой.
7. Безликий напал на девушку
Лена лежала под одеялом, затаив дыхание — за дверью, на балконе, кто-то был. Это знание жило у неё в животе, холодным и тяжёлым комом.
Сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться на волю. Каждый удар отдавался глухой болью в висках. Лена чувствовала кожей: если она дрогнет сейчас — всё кончено. Всё. Жизнь, которая только-только началась в этой дешёвой квартирке, купленной всего неделю назад. Новая жизнь, тупая надежда на счастливое будущее, которое теперь казалось наивным розыгрышем. Теперь эти стены были не укрытием, а ловушкой.
Чёрный силуэт, будто вырезанный из самой сердцевины ночи, медленно повернулся в сторону кровати. Его движения были странными, неестественными — рывками, будто кто-то дёргал невидимые ниточки, заставляя двигаться куклу со сломанным каркасом. Он начал просачиваться сквозь застеклённую дверь. Не открывал, нет. Он словно втискивался в щель между мирами. Стекло и дерево для него были не препятствием, а водой.
Это было похоже на тот старый фильм про жидкого металлического убийцу, который так любил её бывший. Она тогда смотрела, прижавшись к его тёплому боку, и чувствовала себя в безопасности. Ирония была горькой, как пепел.
Когда лунный свет упал на его лицо, а точнее, на то, что от лица осталось, Лена сдержала крик только чудом. Лицо было пустым. Ни глаз, ни рта, ни носа — лишь бесформенная, влажная масса, покрытая засохшими каплями чего-то тёмного. Грязь? Кровь? Волосы свисали грязными сосульками. Он протиснулся внутрь, и в комнату вполз запах. Запах гнилой плоти, старой смерти. Чем-то забытым, разложившимся и бесконечно одиноким.