Лена судорожно сжала в ладони иконку, подаренную батюшкой, и беззвучно зашептала молитву, в которую уже почти не верила. Сердце бешено колотилось, угрожая разорваться. Кровь гудела в ушах, заглушая всё, кроме одного примитивного, животного импульса: «Не подходи!»
Он уже был внутри. В её комнате. Его шаги — прерывистые, шаркающие, будто каждое движение причиняло невыразимую боль — приближались. Ночник у кровати мерцал, его слабый свет пульсировал, как испуганное сердце. В этом дрожащем свете Лена увидела больше, чем хотелось бы. Тёмные, почти чёрные разводы на синем спортивном костюме. Пятна. И не только на костюме — он весь будто был пропитан ими.
И тогда она заметила деталь, от которой сознание попыталось съёжиться и убежать: кожа на его голове не просто болталась — она была содрана. Весь скальп, лоскут мяса и волос, сполз вперёд, наполовину прикрывая ту ужасную пустоту, которая должна была быть лицом.
Лена сжалась в комок.
Его рука — бледная, неестественно длинная, с тонкими пальцами, которые слишком напоминали кости, обтянутые пергаментом, — потянулась к краю одеяла. Лена замерла. Полностью. Даже сердце, казалось, застыло в ледяной тишине на долгую, вечную секунду.
— За что? — выдохнула она, обращаясь в пустоту, к Богу, которого, возможно, не существовало, к вселенной, которой было всё равно. — За что мне всё это?
Воспоминания, яркие и беззаботные, пронеслись в сознании, как стая птиц, вспугнутая выстрелом. Институтские годы, первая работа, первая зарплата, от которой пахло свободой. Первая любовь. Высокий, со смеющимися зелёными глазами. Когда он улыбался, мир вокруг расцветал. Они были счастливы. По крайней мере, ей так казалось. Это длилось полгода. Пять месяцев и двадцать дней. А потом — медленный, неизбежный холод. Молчание за ужином. Его ночные уходы «к друзьям», её слёзы в подушку. И наконец — пустота.
И вот она здесь. В этой дешёвой квартире на окраине города, которую купила на все свои сбережения, надеясь начать с чистого листа.
Дискомфорт появился почти сразу, как только она начала обживаться. Вроде бы всё идеально: транспорт рядом, район тихий, маленькая «однушка» с милыми обоями. Но соседи… Особенно старики. Они перешёптывались, глядя ей вслед, кивали головами, обменивались многозначительными взглядами, полными мрачного знания.
Однажды Лена, не выдержав, обратилась к одной из бабушек у подъезда:
— Скажите, пожалуйста, почему вы все так странно на меня смотрите?
Старушка лишь отмахнулась, сложив руки на груди этаким немым укором:
— Девочка, тебе показалось.
Шёпот прекратился. Но его сменили другие вещи. Более ощутимые.
Каждую ночь, ровно в час, её будил странный звук. Не скрип, не шум ветра — глухой, влажный стук, будто кто-то мокрой тряпкой бил по дереву. Он доносился с балкона. Лена просыпалась в холодном поту, замирала и слушала. А когда решалась подойти — наступала мёртвая тишина.
Это длилось неделю. Человек ко всему привыкает, даже к ежевечернему ужасу. Но то, что случилось потом, уже нельзя было списать на воображение или ветер.
Лена легла спать в десять, смертельно уставшая. Около часу ночи её разбудили шаги. Чёткие, тяжёлые шаги по деревянному полу балкона.
Включила свет. На балконе — пусто, дверь заперта. Выключила — шаги начались снова. Увереннее, ближе.
И тогда она увидела.
Через запотевшее стекло, в отражении ночника, маячил силуэт. Высокий, до болезненности худой. Он не просто стоял — он наблюдал. Его пальцы, тёмные и неясные, скользили по стеклу с противным, липким звуком. Он пытался открыть дверь. Медленно, настойчиво.
Сердце Лены сжалось так, будто ледяная рука схватила его изнутри. Она рванула к выключателю. Когда комната вспыхнула светом, силуэт исчез. Будто его и не было.
Остаток ночи она просидела, закутавшись в одеяло, с телефоном в дрожащих руках — жалким талисманом против тьмы.
Так повторялось ещё две ночи. Шаги. Шуршание. Давление этого немигающего, невидящего взгляда из темноты.
На четвертую ночь, собрав остатки мужества, она схватила мощный фонарик и, едва заслышав знакомый звук, ударила лучом в стекло.
Свет выхватил из мрака фигуру. И лицо. Вернее, его отсутствие. Лишь гладкая, мокрая кожа, натянутая на кости черепа, без глаз, без рта, без намёка на что-то человеческое.