Крик вырвался сам, прежде чем она это осознала.
Полиция отнеслась с вежливым скепсисом. Они обыскали балкон, проверили замки. Ничего. И тогда один из них, с усталыми глазами цвета старого асфальта, задал вопрос, от которого кровь застыла в жилах:
— Вы в курсе, что тут произошло? В этой квартире?
— Нет, — ответила Лена.
— Год назад. Мужик с крыши этого дома спрыгнул. И, знаете, так бывает… траектория дурацкая получилась. Приземлился он не на асфальт, а прямо сюда, на ваш балкон. И… — полицейский замялся, потирая переносицу. — …лицо у него срезало, как бритвой. А скальп… он, понимаете, слез, как чулок. Дочка прежних хозяев утром нашла. После этого тут никто подолгу не задерживается. Кто заболеет, кто просто сбежит, даже вещи не забрав.
Они уехали, оставив её наедине с этим знанием. Слова «лицо срезало» и «скальп как чулок» засели в мозгу, как наждачная бумага, шелестя при каждом движении мысли.
В ту ночь она уехала к родителям. Но страх поехал с ней. Он прятался в скрипе их старого дома, таился в узорах на обоях. И Лена, вопреки всему, решила бороться. Не могла позволить какой-то тени отобрать у неё её угол. Она пошла в церковь.
Батюшка выслушал её. Его лицо стало серьёзным.
— Это не просто неприкаянная душа, дитя. Это — месть. Гнев, который не ушёл вместе с телом.
Он дал ей икону, склянку с водой, щепоть соли. Инструкции были просты: свет, молитва, вера.
Лена всё выполнила. Свеча горела, слова молитвы шептались в тишине. И ровно в час — скрип. Шаги. Он пришёл, несмотря ни на что.
Она, собрав всю ярость отчаяния, плеснула в него святой водой. Капли брызнули на гладкую кожу и исчезли, не оставив и следа. Соль, брошенная дрожащей рукой, рассыпалась по полу мелким белым дождиком. Он даже не замедлил шаг.
Его руки, холодные и склизкие, как внутренности только что вскрытого гроба, обхватили её горло. Пальцы впились с такой силой, что хрустнули хрящи. Он легко поднял её, как ребёнка, и швырнул в угол. Голова ударилась о тумбочку — и мир взорвался болью. По затылку потекла кровь.
Он шёл к ней.
Лена, с трудом фокусируя зрение, выставила перед собой иконку, захлёбываясь словами молитвы. Он просто наклонился, схватил её за ногу и потащил к балкону. Её пальцы, стиснутые в судороге, царапали по полу, оставляя розоватые полосы.
Холодный воздух ударил в лицо, когда он распахнул балконную дверь. Он потянулся к створке окна, ведущего в ночную пустоту. Ручка не поддалась. И тогда его бесстрастие лопнуло. Его охватила немая, слепая ярость.
Он начал бить её. Швырять об стены, о пол, о железные перила. Мир превратился в карусель из боли, грохота и хруста ломающихся костей. Последнее, что она помнила — чувство бесконечного падения.
Очнулась она от солнечного света, бившего в глаза. Утро. Но оно не принесло облегчения, лишь чётко очертило масштаб разрушения: тело, превращённое в одну сплошную боль, сломанная нога, лицо, распухшее от ссадин и синяков, засохшая кровь в волосах. Она проползла до телефона и набрала скорую.
В больнице провела месяцы. Переломы, сотрясение, шок. Врачи качали головами, полицейские вели бесконечные допросы, но её история про существо без лица лишь вызывала вежливые, сочувственные взгляды. Дело закрыли. Не нашли преступника.
После выписки Лена больше не вернулась в ту квартиру. Просто вычеркнула тот адрес из жизни.
Но страх вернулся с ней. Он поселился внутри, тихий и живой. Особенно ночью. Особенно когда взгляд невольно цеплялся за балкон — любой балкон. Ей чудилось, что там, за стеклом, во тьме, стоит он. Смотрит своей безликой пустотой и ждёт. Просто ждёт, когда она снова окажется в пределах досягаемости.
8. Женщина в красном
Январский холод обжигал лицо и руки Максима, словно ледяная наждачная бумага, пока он пробирался обратно из «круглосуточки» к дому Вадима. Он гостил у друга вторую неделю, и уже начал привыкать к этому спальному району, к его сонным утренним перешёптываниям и вечерним голосам. Подъезд был уже близко — бетонная коробка, уродливая и родная, — и сердце его толкнула в грудь волна жара от одной мысли: вот сейчас, ещё двадцать шагов, и будет тепло. Будет свет. Будет нормально.
Он сделал эти двадцать шагов, сократил их до десяти, до пяти. И тут позади него раздался плач. Не рыдания, не всхлипы — а тихий, отчаянный, женский стон, будто кто-то резанул ножом по тонкому льду. От неожиданности Максим вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и обернулся.
Рядом с лавочкой, на которой летом коротали дни пожилые соседки, стояла женщина. В красном платье. И это было не «платье», нет. Это было нечто красное, лёгкое, летящее, немыслимое для лютого января. Её черные волосы, сплошь покрытые инеем, как паутиной, спадали тяжёлым, мёртвым шлейфом до пояса.