Утром Максим проснулся с тяжёлой, свинцовой головой. Первая мысль — о красном. Он выполз на кухню, надеясь на кофе, на глоток нормальности.
За столом, уткнувшись лицом в сложенные на столешнице руки, сидел Вадим. Он не двигался. Рядом стояла пустая, опрокинутая на бок кружка.
— Вадим? — позвал Максим.
Друг не ответил.
— Вставай, — голос Максима прозвучал громче.
Вадим застонал, не открывая глаз. Голова у него была не просто больной — она чувствовалась отдельным, пульсирующим чудовищем, привинченным к плечам.
— Уже утро? Чёрт… Череп сейчас треснет.
— Я ж говорил — мера нужна, — сказал Максим. Он сидел на краю стула, прямой и бодрый, будто и не ложился. В его глазах стояла неестественная, натянутая ясность.
— А ты чего такой, будто и не пил? — Вадим с трудом оторвал голову от стола и поплёлся к холодильнику, двигаясь как зомби из старых фильмов.
— Я вчера три рюмки выпил. А потом три часа слушал, как твоя бывшая — исчадие ада, пожирательница душ и вообще главная причина всех бед в твоей жизни, — Максим криво улыбнулся.
— Опять я эту… — Вадим схватился за виски, будто боялся, что голова отвалится. — Забудь, что говорил. Пьяный бред. Сам знаешь, — он вытащил из холодильника бутылку воды.
— Да всё нормально. Я в курсе. Слушай, мне надо отлучиться. Вернусь к вечеру.
— Валяй. Я тут с водой и телевизором в симбиоз войду. Только когда назад подешь, заскочи в аптеку.
— Договорились. И… машину твою возьму? На такси — лишняя трата.
— Бери. Ключи на тумбе, — буркнул Вадим и, прижимая к груди бутылку, как спасательный круг, поплёлся к телевизору.
***
Благодаря адвокатскому удостоверению и нескольким грязным, но полезным знакомствам в московских коридорах власти, Максим к полудню держал в руках дело. Тоненькую папочку. Он читал сидя в кафе, за чёрным кофе, и с каждой страницей январь за окном казался теплее, чем ледяное спокойствие фактов. Он изучил всё. И только потом, с этим холодным комом в желудке, поехал обратно к Вадиму.
— Купил? — друг высунулся из-под одеяла на диване, как тролль из-под моста, едва Максим переступил порог.
— Чёрт. Забыл. Сейчас, — Максим развернулся и снова вышел в подъезд. Снаружи уже сгустились настоящие, непроглядные сумерки. Ночь пришла рано и без спроса.
Возвращаясь с пивом и таблетками, он взглянул на детскую площадку. И замер.
На качелях сидела она. И плакала. Тот же тихий, леденящий душу стон. Дрожь пробежала по его позвоночнику, быстрая и знакомая, как удар хлыста. Но на этот раз он не отшатнулся. Он сделал шаг. Ещё один. Казалось, он движется сквозь густой, невидимый сироп.
Ты выглядишь как полный идиот, — пронеслось у него в голове. Идиот, который идёт на переговоры с призраком.
— Я… хочу помочь, — выдавил он, остановившись в двух шагах. Его собственный голос показался ему писклявым и чужим.
Плач не прекратился, но в нём появились слова. Они шуршали, как сухие листья по асфальту.
— Он должен сидеть. В тюрьме. Он должен.
— Кто? — прошептал Максим.
— Калашников. Депутат. Это он, — в голосе мёртвой женщины вспыхнула такая чистая, такая нечеловеческая ненависть, что Максиму стало физически душно.
Мозг адвоката заработал мгновенно. Калашников. Фамилия упала в память, как отмычка в замок. Пять лет назад. Первое дело. Изнасилование. Обвиняемый — тот самый Калашников. И проигрыш. Слишком уж убедительным был «доброволец», взявший вину на себя, слишком точны его показания.
— Всё повторяется, — пробормотал он вслух. Холодная логика сложилась в ужасающий пазл.
— Помогите, — она впервые подняла на него взгляд. Эти угольные ямы, полые и бездонные, были теперь обращены к нему. — Он виноват. И я могу доказать. Я была больна. ВИЧ. Он заразился. Я знаю.
Мысли в голове Максима завертелись, складываясь в план, острый и опасный, как обломок стекла.
— Понял вас, — сказал он твёрже. — Не волнуйтесь. Он сядет. Обязательно.
Он не был уверен, что улыбка получилась, но попытался.
***
Следующие два дня растворились в кофе, бессонных ночах и давлении на все доступные рычаги. Ему удалось-таки, ценой нескольких старых долгов, добиться пересмотра дела. Он взял под защиту того самого «признавшегося» — жалкого, затравленного человека по фамилии Семин. На суде Максим выложил всё, что накопал на Калашникова: пять эпизодов, пять раз, когда тот выходил сухим из воды, оставляя за собой шлейф из сломанных судеб и замолчанных дел. Но судья — женщина с лицом, как из гранита, — оставалась непреклонной.
И тогда Максим разыскал единственную улику, которую нельзя было подделать, купить или замолчать. Медицинскую карту Екатерины Стулиной.