Когда второй суд клонился к бесславному концу, Максим встал.
— Ваша честь, есть один нюанс. Убитая, Екатерина Стулина, состояла на учёте. Она была тяжело больна. Прошу приобщить к делу её медицинскую карту.
Он передал документы секретарю. Его взгляд скользнул на Калашникова. Тот сидел, как и полагается важному человеку, слегка развалившись на стуле. Но когда папка легла перед судьёй, его глаза — эти маленькие, свиные глазки — вдруг округлились.
Судья пробежалась глазами по бумагам. Подняла голову. Взгляд её перешёл с Максима на депутата.
— Получается… у потерпевшей был ВИЧ? — её голос был ровным, но в зале повисла тишина, густая и звенящая.
— Именно так, ваша честь. Учитывая, что одним из элементов преступления было изнасилование, я ходатайствую о назначении медицинского освидетельствования как моего подзащитного, так и гражданина Калашникова.
Депутат попытался отшутиться, скинуть на клевету, но его голос срывался. Гранитное лицо судьи было обращено к нему, и в нём читалась уже не просто непреклонность, а холодное, профессиональное отвращение. Ходатайство удовлетворили.
Результаты были ожидаемыми.
Тогда Максим надавил на Семина.
На третьем заседании Семин, не глядя в сторону бывшего покровителя, выдавил из себя правду:
— Я по уши в долгах был. Он сказал: «Возьми на себя, я всё улажу. Через год выйдешь». Пообещал… пообещал, что семью мою обеспечит.
***
Максим ворвался в квартиру Вадима, хлопнув дверью.
— Вставай! У нас сегодня праздник!
Он выложил историю, как фокусник — карты, одну за другой: болезнь, суд, падение депутата.
— Слушай, а может ну её эту Москву, — сказал он наконец. — Ты же тут родился. Будешь город от всяких преступников защищать.
— Подумаю, — Максим кивнул. — Я на минуту.
Он вышел.
Подошёл к детской площадке. Качели были пусты. Горка блестела под одиноким фонарём.
— Всё, — сказал он тихо в холодный воздух. — Кончено.
И тогда рядом, не из тени, а будто из самого мороза, проступила она. Но платье было уже не кроваво-красным. Оно было белым. Чистым, как первый снег. Она посмотрела на него, и в тех бездонных глазах не осталось ни ненависти, ни боли.
Её губы дрогнули в беззвучном «спасибо».
А потом её просто не стало. Не было вспышки, не было исчезновения. Только лёгкая рябь в воздухе, как от упавшей на воду капли.
9. Кровавая месть
В гробовой тишине ночного леса, той самой, что звенит в ушах предвестьем беды, внезапно взрезал тьму отчаянный крик. Не вопль, а именно крик — короткий, обрывистый и мокрый от животного ужаса.
— Помогите!
Звук пронзил мрак, словно тупое и ржавое лезвие. Пётр и Иван вскочили на ноги с той неестественной, сонной резкостью, на которую способно лишь тело, разбуженное адреналином. Руки сами потянулись к ружьям, холодному металлу, ставшему продолжением ладоней. Иван щёлкнул выключателем фонаря. Ослепительный луч, белый и хирургический, вскрыл толщу темноты, и в его пыльном цилиндре замерла фигура. Девушка. Она стояла на коленях, и всё её тело билось в мелкой, бесконтрольной дрожи, будто по нему пропускали ток. Глаза, огромные и влажные, блестели, как у загнанной в угол косули.
— Наташа? — имя вырвалось у них одновременно, шёпотом, полным неверия.
Они подбежали, подхватили её под мышки — тело было легким, как у пташки, и так же беззвучно трепетало. Повели к костру, где огонь, этот древний страж, плясал свой вечный танец, обещая тепло, который на поверку всегда оказывается лишь отсрочкой. Ей не было и двадцати. Лёгкий платок не спасал от пронизывающего ветерка, гулявшего меж стволов, и она содрогалась уже не только от страха.
Пётр прищурился, и морщины у его глаз легли веером тревожных дорожек.
— Что ты в лесу ночью забыла? — прохрипел он.
Девушка подняла на него взгляд, будто продираясь сквозь вату паники. Голос её был тонок и хрупок, как первый осенний ледок.
— Утром... за грибами пошла. Заблудилась. — Она сделал глоток чая из походной кружки, и пар на мигом окутал её бледное лицо призрачным шлейфом. — Всюду лес. И конца ему нет. Всё шла и шла...
Слова оборвались, и по её грязной щеке, отсвечивавшей в огне, скатилась единственная, идеально круглая слеза. В ней отражалось всё: и усталость, и безнадёга, и та особая, щемящая пустота, которая остается, когда надежда уже сгорела дотла.
— Места тут нехорошие, — тихо, почти ласково, сказал Иван. Его глаза не отрывались от темноты за кругом света. — Медведь. Или волк. Нашёл бы тебя, и всё. Ни косточки.
Пётр тяжело выдохнул.
— Повезло, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала странная нота — не облегчения, а скорее досадливого удивления. — Прямо к нам вышла. Чудом зверя миновала. Хотя... — Он обменялся быстрым, скользящим взглядом с Иваном. — Мы тут недавно кабанов постреляли. Распугали всех... Отдыхай. С рассветом в деревню двинем.