Наташа прошептала «спасибо». Сердце её забилось от иррациональной, пьянящей радости: они были охотники, они знали лес как свои пять пальцев, их в деревне уважали за крепкую хватку и щедрость. Они были солью этой земли, её костями и сухожилиями.
Мужчины ненадолго скрылись в чаще — по делам, сказали они. Их шаги быстро растворились в треске сучьев.
А когда они вернулись, небо уже налилось свинцом. Первый удар грома, низкий и гортанный, прокатился по верхушкам сосен. Но он не смог заглушить крик Наташи. Он был высоким, чистым, бесконечно долгим, пока не сорвался в хриплый, булькающий визг, полный понимания того, что есть на свете вещи куда страшнее медведя.
Через час она ещё дышала. Лежала обнажённая у костра, лицо превратилось в кровавую маску. Шёпотом, сквозь разбитые губы, она звала Бога, мать, кого угодно. Потом начала проклинать. Проклятия лились тихо, густо, как чёрная смола.
— Вы... и ваши дети... сгниёте... — прошипела она.
Мужики молча слушали. Потом Пётр взял канистру с бензином для генератора в зимовье. Жидкость вылилась на неё с тихим шуршащим звуком. Иван чиркнул зажигалкой.
Она вспыхнула быстро и ярко, ненадолго превратив ночной лес в гигантскую, пульсирующую погребальную свечу. Они собрали вещи и пошли домой, словно ничего не было.
Первые лучи рассвета, бледные и беспомощные, застали их на околице. У колодца теснились люди. Охотники приблизились, и им без лишних слов сообщили: Наташа не вернулась.
Лицо Петра окаменело. Он опустил глаза, будто разглядывая что-то очень интересное на своих потрёпанных сапогах. Его голос, когда он заговорил, был низким, глухим и окончательным, как звук земли, падающей на крышку гроба.
— Нашли её разодранную одежду. Рядом следы медвежьи. Девочки нет. Искать бесполезно.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор.
— Пусть так! — взвыла мать. — Пусть одни кости! Я должна её предать земле! Умоляю!
Она рухнула на колени в грязь, схватив Петра за ногу.
Он медленно, почти нежно, высвободил ногу из её пальцев.
— Будем искать, — сказал он без интонации. — Но не обещаю что найдём.
— Спасибо, — прошептала мать, глядя им вслед, когда они пошли к своим избам. Она смотрела на их широкие, надёжные спины, на ружья за плечами и верила в них.
Утром, едва первые косые ленты света пробились сквозь густую кровлю леса, охотники тронулись в путь. Официальной целью были поиски останков. Но истинная цель, та, что гнездилась в их молчаливом согласии, была иной. Они шли к зимовью.
В бревенчатых, пропахших сыростью и мышами стенах, хранились сокровища их черного труда. Не золото, а нечто более ценное в этих краях: пушистые, шелковистые шкурки. Белки, соболя. Аккуратно снятые, вычиненные, они лежали тюками — мягкая, жестокая валюта. Их нужно было вывезти сейчас, немедленно. Продажа сулила деньги, а деньги — это всё что их интересовало.
К шести часам, когда солнце, бессильное под пологом хвои, начало клониться, они добрались до места. Сперва — отдых, кисляк из фляги, хлеб с салом. Ритуал. Потом, не говоря ни слова, собрали тюки. Тяжелые, живые на вес. И пошли дальше. Оба знали следующий пункт маршрута. Не обсуждали. Мысли текли параллельно, как две темные реки: надо закопать то, что осталось. Не из жалости. Не из угрызений совести, а потому, что любой путник, наткнувшись на почерневшие кости и пепел, поднимет волну. А волна эта дойдет до егерей, до участкового, и тогда пойдет разматываться клубок, ниточка за ниточкой, прямо к их дверям.
Место встретило их тишиной — той особой, вязкой тишиной, что повисает после крика. Воздух все еще пах гарью и чем-то сладковато-протухшим. Они увидели не кости, а обугленные, причудливо изогнутые черные палки, смутно напоминавшие о каркасе того, что когда-то было девушкой. Память услужливо подкинула другие образы: начало той ночи. Её сопротивление. Их смех, грубый и захлебывающийся. Петр резко сплюнул, чтобы прогнать картинку.
Лопата вонзилась в мягкую лесную подушку с приглушенным хлюпаньем. Они сгребли черные останки в кучу — они хрустели и ломались — и сбросили в яму. Закидали землей, притоптали, сверху набросали валежнику.
Развели огонь. Пламя, этот вечный союзник и свидетель, облизывало котелок. Оно согревало озябшие пальцы, но душ не грело. Покой был временным, хрупким, как лёд на ноябрьской луже. Впереди была ночь, а в ней — встреча с покупателем. Вести добычу в деревню было равносильно признанию. Рисковать нельзя.