Особенно из-за Виктора Николаевича. Егерь с лицом, как измятая пергаментная карта, и глазами стального цвета. Он отслужил в лесу больше, чем иные живут на свете. Охота ради шкур была для него мерзостью, грехом против самой сути тайги. За этим он следил зорко и беспощадно. Но у старика была своя ахиллесова пята — кабан. Несезонный кабан. За тушу, принесенную ему под крыльцо, он умел смотреть в другую сторону. Его принципы гнулись под тяжестью мяса.
Сумерки сгустились, превращая лес в чернильную кляксу. Петр неспешно свёртывал лагерь. Иван, кряхтя, удалился в чащу по малой нужде, за живой стеной елей. Он отошел ровно настолько, чтобы не видеть лица друга, но мерцание костра еще маячило сквозь стволы.
Когда он застегивал ширинку, тишину разрезал шорох. Не звериный. И не ветра. А четкий, влажный звук шага по мху. И всхлип. Короткий, как укол. Иван замер, кровь застучала в висках. Медленно, позвонок за позвонком, повернул голову.
Луч фонаря выхватил из тьмы фигуру. В трех шагах. Платье, обугленное и разорванное. Лицо было пепельно-серым, но глаза… Они были живыми. И полными. Не слез, а густой, темной крови, которая медленно стекала по щекам, как слезы ада. Это была Наташа. И в ее взгляде кипела та холодная, абсолютная ненависть, от которой воздух леденеет в легких.
Ноги Ивана подкосились. Он рухнул на колени, и сухая ветка больно впилась в ладонь.
— Вы позабавились, — проскрежетало нечто её голосом. — Теперь и я… позабавлюсь.
Петр услышал короткий, обрывистый крик, будто человеку резко и навсегда перекрыли воздух. Схватив фонарь и ружье, он рванул в чащу, сердце колотилось где-то в горле.
Он нашел его. Ивана. Но не на земле. Его друг висел на низком суку старой сосны, будто гроздь преступного плода. Толстая ветка, как клык, выросла у него из груди, выйдя лопатками. Он был пригвожден на трехметровой высоте. Жив. Глаза, полные ужасом, встретились с Петром.
—Бе… ги… — прохрипел Иван.
Но было поздно. Петр почувствовал ледяное дуновение в затылок. Запах гари и свежей крови. Он рванулся за ружьем, но мир вдруг опрокинулся. Невидимый кузнечный молот ударил его в грудь, отшвырнув от земли. Он полетел, беспомощно и нелепо, и с глухим стуком врезался в соседнее дерево. Что-то хрустнуло внутри. Он повис в воздухе, вцепившись в кору, ноги бессильно болтались. Теперь они висели напротив друг друга, как два грешных распятия.
Они захлебывались, давились кровью и собственной плотью. Но сознание не покидало их. Это была первая часть милосердия, в котором им было отказано.
Потом пришел огонь. Он не вспыхнул, а пополз. Из-под земли, по мху, живыми синими языками. Лизал сапоги, пожирал ткань портянок, впивался в кожу. Крики сорвались с их губ — нечеловеческие, гортанные визги. Они молили, проклинали, обещали что угодно. Огонь был глух.
Он пожирал медленно, с чудовищным любопытством. Через пять минут от их лиц остались обугленные, дымящиеся маски, сквозь которые по-прежнему светились дикие, понимающие глаза. Они чувствовали каждый сгорающий нерв, каждую испаряющуюся каплю влаги. Пока не остались лишь два скелета, скрепленные почерневшими сухожилиями. Тогда ветви, державшие их, сломались с сухим треском, и кости рухнули в золу костра. Земля под ними шевельнулась и мягко, беззвучно, поглотила их. Ни уголька. Ни кости. Только темное, сырое пятно.
Свершив месть, Наташа помчалась за их семьями. Ярость, черная и всепоглощающая, вела ее. Она материализовалась у окна дома Петра, готовая впустить ужас внутрь. И увидела его жену, которая, не зная еще ничего, штопала ему рубаху. И мальчика, лет пяти, который катал по полу деревянную машинку.
Злость вдруг схлынула. Осталась пустота, огромная и горькая, как это ночное небо. Они не были ее убийцами. Ее мщение, совершенное и ужасное, оказалось точечным. Она не могла. Не хотела.
Она очутилась снова у того дерева. Прислонилась лбом к обугленному, все еще теплому стволу. И зарыдала. Звук плача призрака не слышен живым; его слышат только деревья, да земля, да вечный ветер.
Перед возвращением в лес она заглянула в свое окно. Увидела мать. Та сидела, сгорбившись, держа в руках фотографию улыбающейся дочери — девушки, которой больше не было. Женщина не плакала. Она просто сидела, и ее тихая скорбь была страшнее любого вопля.
Сердце Наташи, которого у нее уже не было, разрывалось от тоски. Как она хотела назад, к той утренней росе, к корзинке для грибов, к жизни. Но путь назад был завален пеплом. Ее удел теперь — вечное блуждание в межсезонье, между миром живых и забытой могилой, в лесу, который помнит всё. И будет помнить всегда.
10. Покойная невеста пришла за мной